Яна АрхароваВиноградникОстров Остров За полчаса до рассвета в наш дом забредает ветер, крадется по занавескам, на мягких холодных лапах идет все ближе и ближе… Но он тебя не разбудит. Здесь остров. Досюда ехать еще через две вселенных и дальше – насколько хватит. А моря не существует. А ты просыпаешься позже. А ты говоришь: «Ты пахнешь бессонным пустынным ветром, горючим песком пустыни… Под вечер он тихо-тихо стекает с холмов к порогу, шуршит под стеной и шепчет, скребется, чтобы впустили…» А я говорю: «Не бойся: ложится он мягче шелка, чтоб ты ходить не боялась…» Здесь остров. Досюда ехать – все тридцать лет и три года, и сколько еще – не знаю. А моря не существует. А ты говоришь: «Ты пахнешь звенящим полдневным дымом». А я говорю: «Не бойся». Огни в этом доме гаснут, когда хотят, но все – рано. А ты говоришь: «Будь ближе: с утра обещали ветер». Да, ветер сегодня с моря. Но моря не существует. Но море – оно уходит. Оно оставляет берег. Оно оставляет небо – и неба не остается. А я смотрю – как ты спишь… …Оно оставляет скалы, песок и прошлые звезды, и ракушки и кораллы… А я говорю: «Не бойся. Ты спи – а я буду рядом. А я придумаю завтра…» И ты, потом, засыпаешь. А я говорю – негромко. А я говорю – ты пахнешь беспечным свободным ветром, крылатой морскою солью… Однажды ты станешь пеной – веселой пеной морскою – рас-та-ешь. А моря не существует. Здесь остров. Любить досюда – почти что до самой смерти и все девять жизней дальше. Проснешься – увидишь остров. Наверх Танцы Теней Я люблю тебя. Люблю. Люблю. Но темнота за открывшейся дверью остается – на мгновение дольше. Это твоя тень идет по моим следам, мягко ступая – по земле вечной осени, шелестом листьев, внезапным треском сучьев шепчет – час за часом заспинную правду, мертвую – как деревья этого леса. Сплю-не-слышу. Сплю. Не слышу. Любимый мой. У твоей тени – тоже – тонкие руки. И острые клыки. И прозрачные глаза – в полнолуние они у тебя похожие: знающих тайну, как кровь становится медом… Да в общем, мне и не жалко – но кто подберет – каждую каплю, упавшую на те листья? Правда: ну – ее же немного… Сплю. Не-слы-шу... Я люблю тебя. Люблю. Люблю. А твоя тень стоит у меня за спиной. Примериваясь – как бы ловчей ударить? Наверх *** Холодно В каменном саду Госпожи Любви моей – Каменными яблоками – руки в кровь, А до сердца-то – не дойдет… Я б носила тебя в ладонях, Звала бы именем, звала бы мороком – Сбивала бы в лет, Понарошку, по краешку, Да кидала бы камешком На осенний лед – Лезь потом доставай… А согреться-то негде. Холодно. Мерзнут каменные ветви В небе каменном. Ищут – искры свои… А помнишь, госпожа Любовь моя, Когда ты была маленькой – Как укрывала я – огоньком под руку, Как упрашивала – гореть, Да вытаскивала из памяти Как по азбуке – Равновесие жечь и греть? Как он вырос – твой каменный сад? Холодно. А я – ничего. Собираюсь – смотрю себе за ограду, Проверяю – Как невыносимое легче. Жестом – поровну ложью с отчаяньем, Руки крест-накрест – ладони себе же на плечи: Видишь ли, Радость моя! – В этих руках тебе больше нет места – Лети, Лети куда хочешь! – Только быстрее и дальше… - Тепло ль тебе, девица, Тепло ль тебе красная? - Все еще холодно, свет мой… Но это пройдет. Наверх *** …а ты долго, долго бродил в моем поле, пригибал цветы, протаптывал травы, рассуждал, что вспашем и что засеем, лучок с картошкой, хлебушек насущный, а там, на склоне – бросовые земли, там мы будем разворачивать упряжку, сорняки выбрасывать в бросовое место… ой, горе мое горе – хлебушек небесный: кто будет жати, того будет драти, кто молотити – того колотити, а кто будет ести – тому на стенку лезти – по тропе сорной, по местам узким, а где была любовь в моем сердце – там пусто, и туда влетают зимние ветры, рассыпают землю, семена носят, а куда сеют я сама не знаю… …а ты долго, долго бродил в моем поле, так и не заметил, где ее убили, где положили да как закопали, что говорили – да чем прорастала… а прорастала – там, за темным лесом, а прорастала нездешнею травою – с синим отливом, с серебряным стеблем; вроде бы волны – да шумит потише, вроде бы травы – а на полшага к небу… На полшага к небу – бросовые земли, не пашешь, не сеешь – а поешь да плачешь; спроси – кого хоронят – так не ответишь: правду нашу выбор, козу да капусту… …а где была любовь в моем сердце там пусто, и туда вплывают небесные рыбы – с синими глазами, с серебряной шкуркой, могут говорить – пока никто не слышит. А ты долго, долго бродил в моем поле, так и не заметил, что меня убили, так и не заметил, что поля-то нету – зимние ветры, небесные рыбы да синяя трава за полшага от неба, синяя трава, что шага не держит – а я себе иду и ты не догонишь, и не назовешь и не закопаешь, а я себе иду и пою – невтерпеж же – по траве полночной меж чужим светом, меж чужим именем да самой дальней бездной …горе мое горе, хлебушек небесный – кто будет жати, того будет драти, кто молотити – того колотити, а кто будет ести – тому эти песни. Брось ты это дело, лети на землю – там-то тебя вспашут, там и засеют… Наверх Вроде о женском Когда она встанет крайней – перед смертью с любовью и прочих равных – то разведет пустыми руками: я так старалась – не получилось, что-то сглючило в соединеньях души и тушки. ...первым она потеряла имя, каким шептала его в подушку. Утренней нежности – ощутимой: напильником по душе и телу. Не то, чтоб дома – на край постели, не то, чтоб дома – но как хотелось. Но в этом доме порядок точен, сиди, молчи, стреляй по команде, а если вздумаешь что-то пискнуть – а уж тем более за порогом... Лечись молчаньем – учись отчаяньем. Иные, детка, в твои-то годы все получали. ...А счастье – мелкое мое счастье за мной бежало, но задыхалось, не успевало, бегу быстрее. Но в самый раненый, самый крайний, где с камня бы и башкой на камень – оно дотягивалось руками, твердило – канет – еще два выдоха – будет после. Вторым она обронила имя, каким скулила его сквозь слезы – всех тех "за что", и иную мелочь, где дело чисто – не то, чтоб дом, но стены - четыре, не докричишься – и вот поди же – ну и конструкция у той камеры – они сдвигаются – ближе, ближе – не очень скоро, по миллиметру, гляди – свихнешься, пока доедут – что за заспинной – подумать страшно, но явно - ветром. Там тоже стенка – не докричишься до безначалья – далеко падать. Иные, детка, в твои-то годы уже кончались. А счастье, глупое мое счастье, сидело где-то за этой стенкой – не докричишься – и выло тоже. Но в час, когда за четвертой треснет – оно пролезет. И даст по роже: живи. И смейся – и пой – и помни: бывает больно. Еще бывает смешно и скупо. Последним она уронила имя, каким шипела его сквозь зубы, и оказалось – что в чистом поле – ни стен, ни крыши, ни адских камер – одна под небом – и так спокойно – как будто вовсе над облаками – какой тут, господи, подоконник? Эй, счастье, светлое мое счастье – летать умеешь? – авось догонишь, пойдем по свету. А ты, который остался с краю – как звать? – не знаю. Какой-то – кажется, звался радость – родным и прочим – светло и больно, ой, что бы ни было – не достанешь, живи спокойно с своей любовью (...второй – не будет...), авось прокормит. Живи подольше. А главное – по-даль-ше! Наверх *** …Так понимала: отпустил. И обнимала пустоту. Она придумывает птиц, когда совсем невмоготу. Стрелки застыли. Полчаса до срока выжить – из ума. И те летят. И небеса звенят: зима – зима – зима. А ты засыпай, вот так, осторожно – укройся, закрой глаза. Я легче, чем тень, я уютнее кошки, я рядом – не замерзай. Сквозь правил запретку и лай парадов удрапавший с рубежа – я здесь для того, чтоб тебе не плакать, затем, чтоб тебя держать – ведь кто-то да должен? – по доле дали, решившей нас зацепить – я здесь для того, чтоб баюкать тайну негромкую – как ты спишь, какую никто тебе не расскажет… И дальше, как по ножу: а если заявится кто-то старше – кричи: тогда разбужу. …Снегами севера – студить все недостойное в костре – она придумывает птиц и отпускает их гореть, и застывают небеса, досказывая витражи… И даже ей не дописать, что это можно пережить. А ты засыпай, позабыв о стольком, что горько – и горячо, что сердце бьется – скоро и колко… Скажи, я проснусь? – еще б. Весна, огнекрылая моя нежность, - за шаг да шаг… Да беда – что тайны моей ни один из здешних не сможет тебе отдать. И век отворотом, и день невесел, и вилами по воде – весна, для которой ни рук, ни песен – оглядкой: ты кто? – ты где? – по правде – кратчайшей: голосом крови – сквозь тяжесть земной цепи – какую весну ни отклика, кроме – я здесь. Ты не бойся. Спи. …За невозможностью простить, за полчаса до февраля, она придумывает птиц – и смотрит, как мосты горят, как в небе над рекой Обид танцуют сполохи огня. Ты подожди – как прогорит, она придумает меня. Наверх *** «Если не любовь, то — что в молодых поэмах? Море.…» (с) «Сожалею и каюсь: слова мне не стоят жизни, но своих не осталось – и я говорю чужими…» (с) …все становится мелко, когда ты выходишь к морю. Я – еще на кромке, где можно сказать: «С тобою», а ты стоишь чуть дальше, напоминаешь: «Время!» А я все не умнею – делаю, что умею, за четыре вздоха до неба, за шаг до края – ничего не поделаешь, милый, – я подбираю, я играю – в бусинки звонких и злых созвучий. Как всегда, забывая, что быть могло и получше: ну и что – что срывается с рук и в тумане тает. Это ты решаешь, чего мне там не хватает, по пропетым на счет раз-два-три и кривым напевам, бесконечным, зато банальным – как сердце слева. Но запомни, когда запросишь: с чего расстались – не оно сбивало с ритма к летящим стаям, выводило за руку – от огней по заставам… Промахнешься, любимый: оно окажется справа – беззаконное сердце подледной кошки, твари полночной, от которой можно – все, чего ты не хочешь. Это я могу – про «каторга», про «не камень» - а оно смеется: не трогай меня руками, что ни говори про «завтра», про «больше жизни», но «держи меня» точней рифмовать с «чужие». Сплю-не-слышу… без толку – подходят под горло сроки – но зато когда облака выходят из доков, и становятся кругом, и в точку сходятся рельсы, и твое: «моя» - бьется эхом – про стройся, целься, пли! – не ты был первым, кто чертит мелом – двери? – строчки и точки? – места поточней – прицелу… Я на этом выжила. Знаю уже – что делать. Что команде: «Пли!» - отвечает смешком: «Отставить!» - да простое, такое же, смертное – только справа. …здесь, у края моря, все «дальше» звучит как «поздно». Я тебя разлюблю – не сегодня, не завтра, после – когда вскачь отпустит серые ветры осень, когда выведет за руку до свету – в туман ледостава – беззаконное сердце – второе – что бьется справа – у того, кто во мне поет… Наверх Песенка о волчьих ягодах и зеленом винограде для КошК - Дом мой - немалый, Мед мой - хваленый, Розан мой - алый, Виноград - зеленый... Хлеба-то! Хлеба! Дров - полон сад! Глянь-ка на небо - Птички летят! М.Ц. Прячу я свое счастье под тридевятой шпалой, ох, возверните в небо звавшие меня стаи. Все-то мое богатство – песни, да розан алый… А виноград мой зелен: даже ты не достанешь. Мне бы смотреть пониже – земно, банально, просто – я же брожу украдкой вслед за метели танцем, волчьи ягоды-бусы я собираю горстью – то ли глотать, то ль бросить – то ль тебе вслед смеяться. Стопку бы на дорожку – боже, пошло все на фиг! – все золотые карты, все имена созвездий. Доброй лозы и щедрой полон твой виноградник, но босиком по шпалам я не дойду, хоть тресни. Ты собираешь гроздья, зреют в подвале вина – златом, теплом и светом доброго винограда. Встать бы хоть за оградой – то есть, придти с повинной, но – виноград мой зелен и – «нам тебя не надо»: не достучаться словом, не досмотреться взглядом, не добежать по снегу, не долететь – хоть дымом. Здесь вызревают только бусины волчьих ягод: коротко наше лето, да – все любови мимо… Прячу я свое счастье под тридевятой шпалой – звезды, труха да щепки, толку-то в этом кладе? В снег твой по лепесточку выброшу – розан алый, сяду здесь и замерзну – с песней о винограде… Светлый, весна-то – завтра? Наверх Код для вставки анонса в Ваш блог
А
здесь можно оставить свои впечатления
о произведении
|
|||||||||||
Яна Архарова: Виноградник.
