п»ї Точка . Зрения - Lito.ru. Александр Балтин: Всегда так (Прозаические миниатюры).. Поэты, писатели, современная литература
О проекте | Регистрация | Правила | Help | Поиск | Ссылки
Редакция | Авторы | Тексты | Новости | Премия | Издательство
Игры | «Первый шаг» | Обсуждение | Блоги | Френд-лента


сделать стартовой | в закладки | вебмастерам: как окупить сайт
  • Проголосовать за нас в сети IMHONET (требуется регистрация)



































  • Статьи **











    Внимание! На кону - издание книги!

    Александр Балтин: Всегда так.

    Во всех рассказах сразу чувствуется стиль автора, концентрация мысли и чувства. А в первой миниатюре есть ещё что-то потустороннее, кафкианское при всей прозрачности и кажущейся простоте. "Всегда так".

    Редактор отдела поэзии, 
    Борис Суслович

    Александр Балтин

    Всегда так

    2015

    Всегда так Малыш и голуби Два года спустя Диптих Сиренево-пепельные флаги сумерек Зависимость жизни Тропа, тупик, крест и мука Чудовища Кто так устроил... Ужас и морок рекламы Триптих А море играет Старая булочная


    Всегда так


    Этот автобус везёт одинокого пассажира – всегда так.
    Тут темнеет прямо на глазах, и поворот кажется страшным, но пассажиру некуда деваться, он вынужден ехать…
    Не то лес встаёт, не то профили стен – невиданных, дремучих, как лес: да, именно так и кажется…
    Автобус делает ещё несколько витков, точно по серпантину, останавливается, и пассажир, который даже не может поговорить с водителем, вздыхая, выходит.
    Автобус едет дальше, растворяется во тьме, делает новый поворот.
    Что происходит с пассажиром?
    Он вынужден был ехать, теперь вынужден идти – туда, в темноту, где ни огней, ни намёка на свет.
    Он идёт, потому что у него нет выбора.
    Он идёт, и растворяется в этой темноте, и что будет дальше - не узнает никто, потому что никто из пассажиров не возвращался.
    Всегда так – одинокий, сумрачный автобус уезжает в сгущающийся свет, увозя одинокого грустного пассажира; за поворотом поворот, не то лес, не то крепость…
    Всегда так.


    Наверх


    Малыш и голуби


    Голуби брызгают из-под ног малыша, вспархивают, вспарывая воздух; малыш носится по пыльному участку двора, неровному, замусоренному голубиной пищей помётом – он машет ручонками, смеётся, подбирает корки хлеба и кидает в птиц.
    Они садятся на перильца заграждения, возвращаются на землю, и малыш вновь разгоняет их, бегая кругами, наматывая их, пока уставший отец не подхватит его, не унесёт…



    Наверх


    Два года спустя


    -А… Матвей? – спросила гражданская жена одноклассника, наливая ему кофе.
    У него на следующей неделе родится сын.
    Говорили об именах.
    -Матвей? – удивился он. – Такое даже не рассматривали.
    -У меня Матвей, - сказал одноклассник, - ассоциируется с бандитизмом девяностых. Вор в законе – Матвей.
    -А у меня с евангелистом, - сказал он, откусывая от бутерброда.
    Потом разошлись, и он напился дома один – нервный очень, грядущее, как в тумане.
    Два года спустя, гуляя с малышком, он слышит, как мама на площадке кричит: Матвей, осторожно! – и к чему-то вспоминает эту историю, дивясь ячейкам памяти, сохраняющим нечто для неизвестных целей.


    Наверх


    Диптих


    1
    О ДУХОВНЫХ СКРЕПАХ
    Скрепы – нечто тяжёлое, сжимающее, лишающее свободы…
    Или – нечто необходимое, чтобы осознавать себя каждому индивидууму частью народа, а не просто щепкой, болтающейся в мутноватых водах реальности?
    Скреплять может и ненависть – ещё как может: лишая возможности творить и любить.
    Скреплять может и стяжательство – именно оно и скрепляет корпорации, кланы, жирных котов.
    Скреплять может и воровство – а что? Еще Карамзин сказал… не хочется повторять миллион раз повторённое; все воруют, а я чем хуже?
    Мрачная, давящая, тяжелее свинца государственная власть.
    Помпезная, пустая внутренне церковь, которой нечего предложить современному человеку, жадно приникшая к телу этой власти.
    Мораль клановой корпоративности, внедрённая повсюду.
    Вор в законе – в качестве героя. Или – преуспевающий спекулянт.
    Деградировавшая культура.
    Сие – нынешние скрепы.
    Нужны ли они?
    …а ведь дух – это парение, взлёт, подлинная свобода; дух – это то, что вибрирует в тебе при чтении Евангелия от Иоанна, или когда любуешься собором Покрова на Нерли, от которого поднимается столп дивного света; дух – это способность сострадать и готовность помочь; это внутреннее парение от токкаты ре минор или перечитыванья Данте; это способность разобраться в синтетической теории эволюции…
    Вот такими бы и должны быть скрепы…
    А наш вариант оных – плачевен и нелеп.

    2
    ХИМЕРЫ
    Химеры окружают нас – не замечаете?
    Шипомордые и ядовитее кобры; парализующие взглядом; жёстким, рубчатым языком трогающие способность мыслить самостоятельно – пока не атрофируется вовсе…
    Телевизионная псевдокультура, превращающее сознанье в выгребную яму всеобщей пошлости – и химера необходимости телевидения, важности его.
    Химера успеха – самая страшная; успеха, понятого узко, примитивно: деньги, карьерная лестница, сверх-потребление: учитесь сидеть сразу на трёх стульях, и главное – не давайте больше никому усесться рядом.
    Химеры тщеславья кормятся особенно надёжно – не отстать! Вперёд! Хватать!
    Формы тихого успеха: умной, красивой поэзии, понятной не многим, научных открытий, которые способно оценить ничтожное меньшинство, да просто, наконец, чистой, честной жизни – будут высмеяны, если кто дерзнёт предложить их в качестве идеала.
    Помилуйте, какие идеалы!
    Мы хохочем только при произнесении этого слова.
    Химера всезнайства пялится на нас, жирея нашим самодовольством.
    Много их – и какие! Кривые, косматые, злые…
    Всех не перечислить, а уж бороться…
    Как же бороться, если надо потреблять, потреблять и потреблять!
    Уж когда из двух зол меньшее – то советский «одобрям-с» кажется ныне менее гибельным, чем тотальный «потреблям-с»… Если бы только первый не привёл к последнему.
    Химеры торжествуют.
    Не стыдно ли быть их пищей?






    Наверх


    Сиренево-пепельные флаги сумерек


    Пожилой отец сидит на перилах детской площадки, малышок возится в песочнице, а мать рассказывает:
    -Шестнадцать человек в группе, явно, не все мамаши адекватны. Первого сентября придут все шестнадцать, но останутся только пять.
    -Не понял, - переспрашивает отец, глядя на осеннюю уже листву, - только пятеро останутся?
    -Нет. Потом все соберутся.
    Она пересказывает детали собрания в детском саду…

    Наливая суп вернувшемуся с работы мужу, рассказывает:
    -Ну что? Всё ничего – воспитательница приличная, два психолога…
    Отец жадно ест суп.
    Малыш глядит мультики.

    Отец пьян, он лежит на диване и смотрит в потолок.
    Она – вернувшаяся с собрания в детском саду – понимает, что говорить с ним сейчас бесполезно; собирает ребёнка, ведёт гулять, несмотря на сумерки, гуще собирающиеся за окном…

    Шестнадцать малышей встретятся первого сентября, шестнадцать или больше родителей будут провожать их; всё постепенно вливается в плазму жизни – гуще, чем всякий суп – может быть, даже гуще, чем первородный бульон.

    Воспитательница, вернувшись с собрания, играет со своим сыном-третьеклассником, пока муж жарит курицу на кухне.

    Сиренево-пепельные флаги сумерек видны так отнюдь не всем.



    Наверх


    Зависимость жизни


    Психиатр спросил:
    -Что это у тебя такая причёска?
    Ибо был лохмат, растрёпан.
    Криз пубертатного возраста; и слова мамы о том, как увлекается литературой, как знает её, ничего будто не значили, но следующий вопрос был:
    -Как звали Гончарова?
    -Не помню.
    -Всё он замкнулся, - сказала мама.
    Психиатр ещё что-то говорил.
    А дома отец спросил:
    -Ты правда не помнишь, как звали Гончарова?
    Ответил, конечно.
    Советское время было.
    Идти официальным путём – поставили бы шизофрению.

    Под пятьдесят потёртый жизнью, седобородый поэт-неудачник вспоминает эпизоды крохотной судьбы, думая, что ничего изменить было невозможно, всё шло только так, как шло, и мучаясь от ощущенья зависимости жизни – от кого? Не понять…


    Наверх


    Тропа, тупик, крест и мука


    -Сто такое поэсия, па?
    Отец поэт стал в тупик.
    -Помнишь, сынок, я тебе стишки читал?
    -Дя.
    -Вот они и есть поэзия.
    Ведь не скажешь, что это тропа, тупик, крест и мука, что она – и ветка, обрызганная дождём у стекла, и тяжёлый, мрачными тонами налитый закат, и космос сам, и сад планет, и…
    -Почитай ещё, па?
    И отец достаёт свою книжку детских стихов, открывает…


    Наверх


    Чудовища


    Чудовище чудовищу шлёт приглашенье на обед.
    Чудовище, получившее приглашение, облизывается довольно, и… прибывает.
    Поначалу вежливо всё:
    -Как у вас?
    -Спасибо, ничего. А ваши дела как?
    -Да тоже, знаете, терпимо.
    Потом… пойми с чего? И оскал страшен, и шеи уже переплелись, и когти рвут панцирь…
    В общем, пожрали друг друга.

    Ничего не напоминает?
    А как же…
    Мы ведь постоянно едим друг друга.
    К постной пище, так сказать, не приучены.
    Да и чудовища мы отменные – просто внешне не видно.
    А ты, написавший эти строки, чудовище?
    Увы…



    Наверх


    Кто так устроил...


    Густо заросшие берега реки дарят малышу и клевер, и пижму, и крапиву, и репей.
    -Осторожно, малышок, - отец придерживает рвущегося к воде, к буро-серому речному потоку. – Осторожно.
    На большелобом камне устроив сынка, отец помогает ему наклониться, чуть черпнуть водицы.
    Река течёт.
    Виден придонный глинистый слой.
    Поднимаются потом, и малыш на пластиковой машинке доезжает до естественных горок, слезает, и карабкается вверх, на одну из них.
    -Смотри, стрекозка.
    Он присаживается, тянет палец к слюдяным крылышкам, издаёт нежный шарик звука.
    На обратном пути отец катит малыша; у поворота на небольшой мост, бабушка, что толкает коляску с двойней, останавливается.
    -Андрюша, да? вы нас не помните, наверно. Вы в 21 доме живёте, да?
    -Нет-нет, мы по Галушкина в шестнадцатом. Но Андрюшка, верно.
    -Всё равно это вы. Вы по аллее тут гуляете, да? И в парке?
    -Мы везде гуляем, - говорит, улыбаясь, отец.
    Малыши из коляски смотрят внимательно.
    А на обратном пути, когда проезжали детскую площадку, малышок рванул к ней.
    Мячики девочки пошли в обмен на машинку, и каталась она, а малыш гонял с отцом, и мячики улетали в траву, прятались в осенней уже, нападавшей листве.
    И вдруг малыш заметил на площадке…
    Гонка больших ребят с электроуправляемой машиной.
    И малыш, держась за сетку огражденья, дошёл до воротец, сначала робко просунул голову, а потом побежал, жадно тянулся к большой машине, вызвал оторопь удивленья у замерших ребят…
    Отец нёс его, извивающегося, ревущего – что нельзя, мол… объясни, попробуй.
    Ничего нельзя в жизни малыш!
    Ничего – из того, что так хочется, так необходимо.
    Объясни, поди, кто её так устроил, и зачем – эту жизнь.



    Наверх


    Ужас и морок рекламы


    Чрезмерность эмоций, вгоняемых в рекламные ролики, отрицательно влияет на психику: неужели так можно радоваться какому-нибудь творожку, или приходить в восторг от моющего средства?
    Навязчивость её загружает сознанье современного человека, и без того перегруженное, немыслимой чепухой…
    Неужели вы не знаете, где купить картошку и хлеб, или в каком магазине продаются телевизоры?
    Реклама нужна только продавцам и производителям – производителям избыточного (человеку не нужно 1000 сортов колбасы, сие нужно сверх-потребителю), она не нужна людям, она деформирует их сознанья, как в комнате смеха зеркала искажают внешность: но тут уже не до смеха.
    Реклама вездесуща, она опережает ваши потребности, увеличивает их до чудовищных размеров, до патологического разбуханья: потребляйте! Гонитесь за новой ненужностью! Жрите! Пейте!
    Ужас и морок рекламы непобедимы – как непобедима власть денег над нами…
    Ужас и морок современности лепятся из массы чёрных мозаичных кусочков, и реклама занимает среди них почётное место – как алчность занимает почётное место среди человеческих пороков…



    Наверх


    Триптих


    1
    Возлюбить Бога?
    Попробуйте для начала соседа!
    Другой – это, как оскорбление, как помеха: он не так мыслит, не так думает, а то ещё, чего доброго, претендует на место, которое по праву… впрочем, по какому праву? С чего ты решил, что ты лучше его, другого?
    Потому, что он – другой…
    Другие – это ад; как же тут возлюбить?
    И что можно поделать, коли мы так чувствуем?
    Так мало того, и социум современный построен на подчёркиванье этого ада – конкуренция, и т. п.
    А чего бы казалось проще – он: другой, не такой, как ты, прислушайся к его мнению, учти его интерес, поприветствуй его доброй улыбкой…
    Невозможно.
    Категорический императив Канта красиво звучит, но не работает совершенно.
    Любим близких, обожаем себя, но не другого – нет-нет…
    Или – такова физиология, а она, как известно, проповедей не слушает и заповедей не знает…
    Что же требовать от нас то, что противоречит физиологии?
    Помилуйте, но не ей же одной ограничивается наше существование!
    Углубляйте душу, коли не верите в её наличье, так прислушайтесь к внутреннему своему человеку – ведь вы мечтаете, фантазируете; прислушайтесь – он подскажет, что другой – это совсем не так плохо, и, учитывая его интерес, можно сделать жизнь светлее.
    Ведь нельзя же только брать!
    В конечном итоге выигрывают дающие, а берущие… с чем остаются они?
    С покорёженной психикой, и усохшим мозгом.
    Трудно полюбить другого, ибо он другой – но: не двигаясь в этом направлении, мы дружно двигаемся в яму.

    2
    Чехов, как известно, не любил Достоевского, но, что странно, сострадание, чей стигмат необходим для полноценного существования индивидуума, проявлено ярче всего именно у того, и у другого…
    Ни у Гоголя, ни у Толстого – двух других гениев прозы – этого не дано с такою чёткостью и болью, как у этих двоих.
    Скрипка Ротшильда плачет – и плачет Катерина Ивановна.
    Слезинка ребёнка переходит в массу чеховских строк, и они обжигают острой болью – за всех несчастных, пьющих, неудачливых.
    Больно – значит, я живу.
    Ведь не может же быть больно только за себя!
    Не приведёт к добру триумф эгоизма.
    И вчитываясь, порой вгрызаясь в тяжёлую, густую, переогромленную прозу Достоевского, и впитывая аромат тончайших чеховских фраз, ощущаешь, как близки они – русские гении – этой бездной сострадания друг другу.

    3
    Зачем человеку тысячи разновидностей одного товара?
    Колбасы – толстые, как удавы; колбасы – тощие, как гадюки; колбасы с оливками, фисташками, шампиньонами; а рядом – грандиозные, разноцветные башни тортов пялятся на вас, бедные потребители!
    Выбирай!
    Жизнь, посвящённая созданию новых сортов колбас, или новых, чуть вкусово изменённых, видов сока – жизнь, отобранная у самого себя; явь, в которой понято так мало.
    Ужасно, когда нет колбасы, соков, или тортов, ужасен товарный дефицит; но это тотальное изобилье, это матерьяльное подавленье жизни нужно сверх-потребителю, а не человеку.
    Человеку нужно развивать лучшее, заложенное в нём – способности, ум, доброту.
    Человеку нужно осознавать, что только знание, добро и праведность есть истинное богатство, и только увеличивая их, можно сделать жизнь лучше - не сытнее, а добрее, чище, умнее…
    Страшные дебри товарного псевдо-рая засасывают, тащат вниз, в холодную бессмыслицу, душевную и интеллектуальную опустошенность, нравственную пустоту и глухоту…


    Наверх


    А море играет


    Оцифрованные, с подложенной музыки кадры любительской фотосъёмки начала восьмидесятых.
    Кемпинг.
    Пляж.
    Вот он – твой крёстный: бородат, поджар, подвижен.
    А это – смеющаяся тётушка.
    А это… Ужас какой-то – в толстоватом не складном ребёнке не узнаёшь себя, не чувствуешь кода крови, будто не я это вовсе, нет-нет…
    Потёртый, седобородый, заклёванной жизнью сидишь на даче у двоюродного брата, где проводил когда-то летние месяцы, и глядишь этот фильм…
    Плёнка рвётся, но все счастливы, и родные живы…
    А вот бредёте с тогдашним приятелем, философствуете – маленькие, начитанные…
    Зачем она нужна – начитанность эта?
    Не совместима с жизнью, навязанной всем, с бесконечной гонкой зарабатыванья, с провалом во все возможные нравственные ямы…
    И крёстный, твой дядя, и тётушка мертвы давно; и с ними на старой плёнке ты, ещё живой, тоже частично умер как будто…
    А море играет – как всегда – мощно, славно, равнодушно к людям.




    Наверх


    Старая булочная


    Давным-давно, в советском детстве покупал в этой булочной рогалики по пять копеек или булочки по три…
    Шёл в лесопарк, прогуливая уроки, бродил по тропинкам, глядел на пруды.
    Потом в булочную вломилось жадное, постсоветское изобилие – открылся алкогольный отдел, отдел овощи-фрукты, мясо-молочный; но всё равно – главным оставался хлеб и кондитерские изделия: ярусы разноцветных тортов высились, как башни.
    Потом булочную закрыли.
    Как-то грустно стало.
    Но ремонтные работы повелись бурно, мощно; менялся фасад, отливали прозрачной синевою новые стёкла.
    Что-то будет в ней – такой привычной, славной?
    Очередной безликий супермаркет, небось – думаешь, проходя мимо, спеша на светофор…


    Наверх


    Код для вставки анонса в Ваш блог

    Точка Зрения - Lito.Ru
    Александр Балтин
    : Всегда так. Прозаические миниатюры.
    Во всех рассказах сразу чувствуется стиль автора, концентрация мысли и чувства. А в первой миниатюре есть ещё что-то потустороннее, кафкианское при всей прозрачности, кажущейся простоте: "Всегда так".
    07.09.15
    <table border=0 cellpadding=3 width=300><tr><td width=100 valign=top></td><td valign=top><b><big><font color=red>Точка Зрения</font> - Lito.Ru</big><br><a href=http://www.lito1.ru/avtor/baltin>Александр Балтин</a></b>: <a href=http://www.lito1.ru/sbornik/6602>Всегда так</a>. Прозаические миниатюры.<br> <font color=gray>Во всех рассказах сразу чувствуется стиль автора, концентрация мысли и чувства. А в первой миниатюре есть ещё что-то потустороннее, кафкианское при всей прозрачности, кажущейся простоте: "Всегда так". <br><small>07.09.15</small></font></td></tr></table>


    А здесь можно оставить свои впечатления о произведении
    «Александр Балтин: Всегда так»:

    растянуть окно комментария

    ЛОГИН
    ПАРОЛЬ
    Авторизоваться!





    НАШИ ПАРТНЁРЫ



    Журнал «Контрабанда»





    Издательский проект «Современная литература в Интернете»





    Студия «Web-техника»





    Книжный магазин-клуб «Гиперион»





    Союз писателей Москвы





    Фонд социально-экономических и интеллектуальных программ





    Илья-премия



    Поэтический альманах «45-я параллель»

    Поэтический альманах
    «45-я параллель»





    Литературное агентство «Русский автобан»

    (Германия)


    О проекте:
    Регистрация
    Помощь:
    Info
    Правила
    Help
    Поиск
    Восстановить пароль
    Ожидают публикации
    Сервис:
    Статистика
    Люди:
    Редакция
    Писатели и поэты
    Читатели по алфавиту
    Читатели в порядке регистрации
    Поэты и писатели по городам проживания
    Поэты и писатели в Интернете
    Lito.Ru в "ЖЖ":
    Дневник редакции
    Сообщество
    Писатели и поэты в ЖЖ
    Публикации:
    Все произведения
    Избранное
    По ключевым словам
    Поэзия
    Проза
    Критика и публицистика
    Первый шаг
    История:
    1990 - 2000
    2000 - 2002
    2002 – 2003
    Книги
    Online:
    Новости
    Блоги
    Френд-лента
    Обсуждение
    Вебмастеру:
    Ссылки
    HTML-конвертер
    Наши баннеры
    как окупить сайт

    Offline:
    Петербург
    Одесса
    Минск
    Нижний Новгород
    Абакан
    Игры:
    Псевдоним
    Название романа
    Красный диплом
    Поздравление
    Биография писателя
    Все игры
    Информация:


    Rambler's Top100 Яндекс цитирования Dleex.com Rating