п»ї Точка . Зрения - Lito.ru. Родион Вереск: В погоне за фламинго (Повесть).. Поэты, писатели, современная литература
О проекте | Регистрация | Правила | Help | Поиск | Ссылки
Редакция | Авторы | Тексты | Новости | Премия | Издательство
Игры | «Первый шаг» | Обсуждение | Блоги | Френд-лента


сделать стартовой | в закладки | вебмастерам: как окупить сайт
  • Проголосовать за нас в сети IMHONET (требуется регистрация)



































  • Статьи **











    Внимание! На кону - издание книги!

    Родион Вереск: В погоне за фламинго.

    Неизбывная тема русской классической литературы: бытование небольшого, вечно словно бы "спросонья" городка, расположенного у крупной железнодорожной ветки, которая и есть главная его артерия, "дорога жизни"... Его маленькие - на первый взгляд - драмы, маленькие же трагедии, его существование по принципу "День прошел - и слава Богу! Лишь было бы спокойно". Прошлое, которое густо пронизывает настоящее, так как такая обстановка слишком бедна событиями в режиме реального времени... И "большие" люди, жители крохотного населенного пункта. Огромные человечные души - и масштабные, смелые литературные образы-персонажи! Их способность к большим и чистым чувствам. Например, к любви, тянущейся всю жизнь и уходящей в загробный мир вместе с носителем чувства...
    Все это типично для русской литературы. О современности написания говорит подробность, распространенная в отечественной постперестроечной литературе: политическая репрессия, перечеркнувшая жизнь нескольким поколениям потомков...
    Уверена - проза Родиона Вереска достойно продолжает классические традиции.

    Редактор литературного журнала «Точка Зрения», 
    Елена Сафронова

    Родион Вереск

    В погоне за фламинго

    1
    На улице было сухо и пахло ранней осенью. Ольга спустилась по узкой лестнице с потёршимися каменными ступенями, толкнула неповоротливую железную дверь подъезда и вышла во двор. Она, как обычно, направилась к вокзалу, волоча за собой хозяйственную сумку. Металлические колёсики дребезжали и немного подпрыгивали на запылённом асфальте, и некоторые прохожие оборачивались, чтобы взглянуть на аккуратно сложенную, ещё стройную старушку и угадать содержимое её сумки. Внутри, под чёрной потрепанной материей, были пирожки, разложенные по пакетам в соответствии с сортом. В первом – с картошкой, во втором – с мясом, в третьем – с луком и яйцом. Других Ольга обычно не пекла, а эти расходились довольно быстро. Конечно, в зависимости от времени суток, года и погоды.
    Послеобеденное время уже прошло. С утра была продана целая партия. Теперь Ольга хотела успеть к петербургскому поезду. Он проходил в половине шестого. На его вагонах были нарисованы разведённые мосты, а на занавесках – башенка с острым шпилем. Внутри ехали бледнолицые пассажиры, утомлённые сном и долгой дорогой. Ольга старалась никогда не пропускать этот скорый, который был единственным составом из Питера. Она не любила раскрашенные в разные цвета московские поезда, проходившие в этих краях целыми косяками. От них всегда веяло чем-то таким, что толком нельзя было объяснить, но что незаметно портило настроение. Хотя там всегда покупали лучше.
    - Оль, ты к ленинградскому, что ль? – окликнула старушку соседка по двору, Катя. Она была немного моложе и носила с собой две полосатые авоськи. И ассортимент у неё был другой – пиво, чипсы, солёные фисташки и вяленая вобла. Она покупала всё это в супермаркете и несла на вокзал, продавая почти вдвое дороже.
    - Ты прямо стихами заговорила! - ответила Ольга, - Сегодня я получше, а то ведь два дня лежала. Она часто ловила себя на мысли о том, что говорит только о здоровье. Так продолжалось уже много лет, наверное, с тех пор, как из дома уехала дочь. Но Ольга всё ещё сопротивлялась своему возрасту. В молодости она с ужасом думала, что когда-нибудь станет пенсионеркой, жизнь которой ограничивается малогабаритной квартирой и ближайшим магазином.
    С Катей они были знакомы давно. Ещё с тех пор, когда Ольга работала участковым терапевтом в одном из пригородных посёлков. Катя тогда была почтальоном, и тот самый пригород как раз входил в её участок. Она регулярно приносила письма от Ольгиных сестёр, живших в разных концах страны, реже – от племянников, ещё реже – от друзей детства. Потом обеим дали квартиры в городе, и они с удивлением обнаружили, что остались соседками.
    Катя любила говорить о сериалах. Она смотрела одновременно пять или шесть мыльных опер, искренне переживала за каждого героя, так что на вокзале появлялась реже, но всегда распродавала абсолютно всё, что было в двух клетчатых сумках – Ольга так не умела. И сериалов она тоже не любила, но всё-таки смотрела кое-что, когда надоедали кроссворды, газеты и наблюдение с балкона за жизнью двора.

    Здание вокзала стояло на широкой некрасивой площади, сплошь усеянной машинами. Смуглые водители выстраивались шеренгами у главного входа в зал ожидания и ловили пассажиров, выходивших с прибывающих поездов.
    - Такси, такси! – только и слышалось здесь сутки напролёт.
    Одно время по площади бегали цыганские дети. Они заглядывали в окна машин и протягивали грязные ладошки. Некоторые из них играли с сотовыми телефонами. Потом всех разогнали. Взялись и за перронных торговцев, но почему-то в конце концов оставили в покое. Постовой, как всегда, хмуро посмотрел на Ольгу с Катей, но, судя по всему, сделал вид, что не заметил их. Поезд подавали ко второй платформе. Это означало, что будут соревнования на пешеходном мосту: кто из торгашей добежит первым и найдёт своё место: за каждым был закреплён только один вагон, реже – два. Но если не придёшь вовремя – не получишь части клиентов. Этот закон рынка Ольга изучила, как свои пять пальцев. Проснувшись от жары или громкого стука часов, она могла на память повторить слова диктора, которые слышала каждые два дня. Менялся только номер пути и платформы. Словно кадры давно надоевшего фильма, мелькали одни и те же картинки: высокий красный локомотив, за ним – длинные зеленые вагоны, из-под которых раздавался ровный стук колёс. Поезд немного скрипел и двигался всё медленнее, как будто засыпал. Один за другим проползали разведённые мосты и башни с острым шпилем, нарисованные на табличках с номерами вагонов.
    2
    В Ленинграде жила племянница. Она регулярно поздравляла с днём рождения, Новым годом и 8 марта. Последний раз Ольга видела её лет двадцать назад – в Мордовии, в городке, где когда-то каждое лето собирались все родственники, где прошли Ольгино детство и юность. У племянницы двое сыновей, старший сейчас уже совсем взрослый. А тогда ему было годика три – четыре. Он всё время бегал по двору и гонял кур, которые спасались от него у собачьей будки. Это лето осталось на фотографиях – они хранились в толстых альбомах с бархатистыми переплётами. Старушка редко пересматривала их, потому что всякий раз, когда она доставала альбомы, из них вываливались карточки и рассыпались по всей комнате. Приходилось просить квартиранта Андрея, чтобы помог их подобрать. Андрей, впрочем, был не против. Он широко улыбался и переминался с ноги на ногу. Он говорил, проглатывая почти половину гласных, как и большинство в этих краях. Это был единственный человек, который заменял всех родственников.
    - Ольга Иванна, белого хлеба не было, только кирпичи! – громко заявлял он на всю квартиру, переступая порог.
    Старушка выходила из своей комнаты, смотрела на хлеб и говорила:
    - Ну, что ж!.. Значит, будем перебиваться чёрными корками, как монахи…
    - Да почему? У нас же есть ещё пирог с мясом, который вы пекли в воскресенье!
    - Я его собаке соседской скормила, - спокойно говорила Ольга, - Он у меня что-то не вышел на этот раз.
    Андрей молча улыбался, а потом, пожав плечами и хмыкнув, проходил к себе в комнату. Он до сих пор иногда не мог понять, когда хозяйка шутит, а когда говорит правду.
    Через полчаса они оба сидели за столом и доедали пирог с мясом.
    - А вы говорите – собаке! – немного поучительно заявлял Андрей.
    Теперь уже Ольга пожимала плечами и хмыкала. Она не помнила, откуда у неё эта привычка – постоянно говорить какую-нибудь ерунду и вешать всем лапшу на уши. Вероятно, от отца, которого она последний раз видела, когда ей было 11 лет. Его арестовали рано утром. Ольга с сестрой как раз собирались в школу. Его вывели из дома, посадили в зеленовато-жёлтую машину и увезли. Цвет запомнился навсегда. Такой оттенок больше никогда нигде не попадался. А они с сестрой, проводив машину, отправились в школу и старались быть весёлыми, чтобы никто ничего не понял…
    - Мам, а куда увезли папу? – осторожно спросили они вечером.
    - В санаторий, - спокойно ответила мать, притушив сигарету, - У него что-то спина много устаёт в последнее время. А там ему массажики поделают, ванны грязевые, - мама бросила пенсне на стол, толкнула боком дверь, вышла во двор, села на скамейку и зарыдала.
    Через много лет сосед рассказал, что местный прокурор очень хорошо относился к маме, поэтому распорядился, чтобы папу арестовали утром, после того, как его жена, Лидия Васильевна, ушла на дежурство. В списках на всю улицу было пять человек. А папа значился как особо опасный враг народа.
    3
    Андрею этим летом исполнилось двадцать семь. Он приехал с севера области, успев отслужить на флоте. Он знал некоторых ребят, которые погибли на подводной лодке «Курск». Ольга сразу подумала, что ему очень идёт моряцкая форма – как будто это симпатичное, немного вытянутое лицо как раз и было создано для того, чтобы его дополняла матроска с ленточками и светло-жёлтая рубашка с чёрным галстуком. Андрей приехал в город в начале лета. Ольге его посоветовала Катя.
    - У моей хорошей знакомой сын приедет сюда учиться и работать, - как-то сказала она на перроне, под стук отходящего поезда, - Приютишь?
    Ольга недоумённо взглянула исподлобья.
    - Это же лишние деньги! Тебе тогда и мотаться сюда будет незачем, - уверяла Катя, - И потом – чего ты всё одна и одна?
    - Звучит даже двусмысленно, - процедила Ольга.
    Катя не разговаривала с ней целую неделю. Но потом всё-таки привела Андрея, который как-то виновато улыбался и переминался с ноги на ногу. Старушка поселила его в самую маленькую комнату из тех трёх, что каким-то чудом умещались в её тесной квартирке. В этой светёлке, как часто Ольга называла её сама, раньше жила дочь. После неё осталась узкая кровать, секретер и туалетный столик. Дверцы антресолей были намертво закрашены жирными мазками масляной краски. Но Андрей брызнул на них каким-то раствором, потом поскоблил ножом, и антресоль снова служила по назначению. Там оказались детские игрушки, отчасти поеденные молью, про которые не хотелось вспоминать. Их когда-то откуда-то привёз Ольгин папа. После его ареста они с сестрой завязали всё это в мешок и убрали в чулан. Так плюшевые звери и мотались по всей стране, пока Ольга, наконец, не осела здесь, на Урале.
    Нашлись и открытки, которые в разные годы дарили друг другу все члены семьи. На одной была нарисована стая фламинго. Розовые птицы топтались на берегу синего озера, а на заднем плане возвышались поросшие лесом горы. Старушка напрочь забыла об этой открытке, но ей сразу вспомнился тот вечер маминого дня рождения, когда сестрёнка Света спросила:
    - Папа, а что у нас сегодня будет на ужин?
    - Мама козу зажарила.
    - Что??
    - Я не буду её есть! – чуть не заревела Оля
    - Надо, дочка! В ней очень много железа.
    Дело грозило обернуться настоящим скандалом, но тут вышла мама с индейкой на подносе.
    - Папа, ты нас обманул! – наперебой заверещали обе дочери.
    - Ну, конечно, обманул! – закричал папа, схватил девчонок под животы и начал рычать над ухом. Шестилетняя Ольга ревела в голос. Но потом папа откуда-то достал открытки и подарил хныкающим дочкам. Ольге досталась вот эта, с фламинго.
    - Это что за птички такие? – спросила она.
    - Это фламинго.
    - В них тоже много железа?
    Теперь уже хохотала вся семья. Ольга долгое время хранила открытку у себя в шкатулке, а потом, во время очередного переезда, семейная реликвия куда-то пропала - её, видимо, кто-то положил в эту папку со старым хламом.
    4
    - Андрюша, тебе сегодня на работу? – глотая последний кусок пирога, спросила старушка.
    Он только кивнул, потому что как раз в этот момент жевал бутерброд.
    - И когда придёшь?
    - Утром, часов в шесть, - с набитым ртом выпалил Андрей.
    - Понятно, значит, раньше полудня тебя не ждать.
    - Ольга Иванна, я же не маленький. Может, и задержусь.
    - Ну, ладно, только позвони тогда. А то мало ли, что я буду думать…
    Андрей ничего не ответил. Он встал, со скрипом отодвинув старую, много раз перекрашенную табуретку, надел фартук и начал мыть посуду, повернувшись к Ольге спиной. Она знала, что порой надоедала этому юноше. В нём ей иногда хотелось увидеть внука, которого у неё никогда не было. Примерно такие же диалоги она в своё время вела с дочерью.
    - Тамара, ты где была?, - сухо спросила Ольга, когда дочь впервые в жизни не явилась домой ночевать.
    - Мам, я у подруги осталась. Когда домой собралась, троллейбусы уже не ходили.
    - Тебе сколько лет?! – запальчиво крикнула мать.
    - Восемна…
    - Ты не подумала о том, что я не ложилась?!
    - Мама, я взрослый человек, - железным голосом отрезала Тамара и, кинув куртку под вешалку, пошла в туалет.
    Фотография дочери висела за стеклом в сервизе, перед запылившимися рюмками и узорными тарелками. С карточки смотрела женщина средних лет, немного полная, с короткой стрижкой и большими, широко посаженными глазами. На оборотной стороне было написано: «Маме от Тамары, Москва, 1990 год». Другая фотография стояла в рамке на пианино: девушка в профиль, немного курносая, с длинными чёрными волосами, спадающими на плечи. На этой карточке Тамаре было 20 лет.
    По вечерам Ольга лежала на диване перед телевизором и всё время смотрела на эти фотографии, которые много лет оставались в одном и том же положении. Дочь никогда не считала себя красавицей. Ольга часто сравнивала её с Наташей Ростовой. Но Тамара со школьной скамьи терпеть не могла Толстого, которым её накормили по самые уши. Впрочем, и не только им.
    - Томка, а мне в детстве нравилось представлять себя Татьяной из Онегина…
    - Мама, уволь!
    - Да почему?
    - Потому что я её «письмо» учила на прошлой неделе.
    - Ой, я обожаю эти строчки!
    Тамара морщилась и уходила в другую комнату. Литература была её самым нелюбимым предметом. Как только она сдала экзамены после 10-го класса, сразу убрала собрание сочинений Пушкина в тумбочку и закрыла на замок. Оно, наверное, томилось там до сих пор. Ольга и сама не очень-то жаловала «великого поэта» и, кстати, по той же причине, что и дочь. Но она жутко боялась кому-то признаваться в этом: не любить Пушкина было нельзя.
    В молодости Ольга больше всего опасалась в чём-то быть не такой, как все. Её сверстницы стремились в институты, в большие города. И она тоже поступила в Москву на медицинский. Мама была медсестрой, папа – врачом. Задумываться о выборе профессии было не нужно. И потом, ей хотелось продолжить дело отца. Тогда многие так рассуждали – больше, чем у половины, родители погибли на войне. Ольгин папа отслужил военным хирургом, пришёл с контузией, и у него часто болела спина. А мама с двумя дочерьми (младшая родилась перед самой войной) жили без него в Мордовии, в небольшом городке с деревянными домами и рекой, которая каждый год подмывала берег.
    Ольга часто перебирала в памяти эпизоды из детства. Она очень хорошо помнила папу, его округлые черты лица, короткие усы и пенсне. Он словно сошёл с фотографии начала ХХ века. Его уважали во всём районе. Он делал сложные операции, и, приходя по вечерам домой, обязательно пил топлёное молоко.
    - В нём много белка, - говорил он прихлёбывая. Пожалуй, это была его любимая фраза.
    Ольга знала, что папа – польский еврей, родился в огромной семье где-то недалеко от Варшавы, когда Польша была ещё частью России. О своих родных рассказывал мало. Только говорил о том, какой красивой была Варшава до войны и что с ней сделали фашисты. Ему повезло, что он в молодости уехал учиться в Киев, потому что почти всю его семью во время войны вывезли в немецкий концлагерь. Ольга знала, что бабушку звали Ева, а деда – Адам с ударением на первый слог. Как потом выяснилось, такое сочетание имён было чуть ли не самым распространённым в Польше те времена. Папа иногда ругался по-польски. Ольге казался очень смешным этот набор шипящих и свистящих звуков. Она запомнила только одно слово – «псякрев». Отец говорил, что это самое страшное ругательство, которое только есть на свете. Но когда она однажды на весь двор крикнула «псякрев» соседскому мальчишке, который с ног до головы обкидал их с подругами репейником, тот лишь рассмеялся.
    Летом Ольга ходила с подругами купаться на реку. До пляжа нужно было идти оврагом. В нём пролегала улица с аккуратными палисадниками и песчаной дорогой. На тёплом песке попадались коровьи лепёшки и козьи шарики. Нужно было пройти через асфальтированную площадь, где находился автовокзал, а оттуда короткий переулок выводил прямо к реке. Когда стояла жара, песок под ногами был такой горячий, что приходилось бежать. Они выбегали к обрыву и устремлялись вниз к шаткому мостику, который заново наводили каждую весну. На пологом берегу, где находился пляж, расстилались луга. Вдали виднелись купола старинного монастыря, переоборудованного под больницу. На лугах паслось городское стадо, и по вечерам коровы нестройными рядами переправлялись через реку. Эта картина всё время всплывала у Ольги перед глазами. Она прожила типичное детство той эпохи. И даже соседка Катя вспоминала похожие сцены, как будто они выросли в одном городе.
    5
    Хлопнула входная дверь. Это Андрей ушёл на работу. Ольга никак не могла запомнить, как называется его профессия, но график чем-то напоминал врачебный: день работает, на следующий – в ночь. И так всё время чередуется. Старушка осталась одна. Она отложила вязание и вышла на балкон. Уже похолодало и стемнело. Во дворе было безлюдно. В просвет между домами виднелась железная дорога. Мелькая жёлтыми квадратами окон, проходил пассажирский поезд. Был слышен гул локомотива и размеренный стук колёс.
    «Очередной московский», - подумала Ольга и зашла в комнату.
    Пора было спать, но в голову постоянно лезли какие-то мысли, и над ухом жалобно визжал комар. Где-то в шкафу, среди склянок с разноцветными, пахнущими прошлым, духами, стоял дезодорант «Гвоздика». Его привезла из Москвы Тома. Ольга помнила, как дочь вошла с двумя тяжёлыми сумками, скинула тёмно-зелёный плащ и, прежде чем поцеловать маму, достала из кармана пиджака коробку с двумя флаконами. На ней были нарисованы гвоздики и розы. И те, и другие были любимыми Ольгиными цветами.
    - Господи, ну что ты мне опять привезла? – обнимая дочь, спросила Ольга.
    - Мама, других не было, - виновато сказала Тамара, - Эти купила на вокзале перед отъездом. Не французские, конечно, но хоть от комаров спасают.
    Розовые духи так и простояли шестнадцать лет на пыльной полке шкафа в гостиной. А «гвоздику» Ольга брала с собой в лес, когда ходила за грибами. Запах был совершенно непереносимый, и комары, видимо, тоже это ощущали.
    В свой последний приезд дочь была какой-то рассеянной. Говорила, что очень устала на работе, что под конец сезона вечно нет свободной минуты, и все хотят всё сразу и поскорее. И ещё говорила, что в Подмосковье постоянно льют дожди и что погода, как в Ленинграде, куда её несколько раз отправляли в командировку. Поэтому ей очень хотелось сюда, на Урал. Муж приехать не смог, потому что ему не дали отпуск. У матери Тамара пробыла две недели. Они ездили купаться и собирать грибы. Большое озеро находилось почти рядом с городом. Электричка останавливалась около пыльного потрескавшегося перрона, из неё вываливались потные пассажиры с полотенцами через плечо и надувными кругами. Толпа купальщиков шла по просёлочной дороге, ведущей через перелесок, и рассеивалась по пляжу, усыпанному загорающими телами. Тамара хорошо плавала – в детстве она ходила в секцию при бассейне и даже занимала места на районных соревнованиях. Однажды тренер вызвал Ольгу, отвёл её в сторону и сказал:
    - Вашей дочери нужно идти в мастера. Это – главное, чего она может добиться в жизни.
    Тогда Ольга очень на него рассердилась. Как это так – её Тамара, отличница по математике, только и рождена для того, чтобы стать профессиональной пловчихой?! Спортсменов в те времена делали в основном из мальчиков, а девочек продвигали в вузы, чтобы они становились кандидатами наук и образцами для следующих поколений. Вскоре после этого разговора Тамара ушла из секции, потому что к тому времени уже закончила 9 класс, и ей оставался всего один год до поступления. Дочь усиленно учила точные науки и готовилась к экзаменам в Политехнический институт. Туда же шли почти все её подруги. Ольга была довольна. Она уже не хотела, как когда-то, чтобы Тамара шла по её стопам. Должность участкового терапевта оказалась изрядно выматывающей, и, признаться, она не так представляла себе профессию врача, обнимая в детстве папину шею или корпя над учебниками в московском общежитии.
    - Мама, я не понимаю, как буду сдавать сочинение! – ворчала Тамара, - Мне опять нужно будет писать, какой замечательный Александр Сергеич Пушкин и как точно он нарисовал образ Швабрина! Я бы лучше пару лишних теорем доказала.
    - Тамара, ты ещё просто слишком молода.
    - И слава богу!
    В тот год дочь познакомилась со своим отцом. Он жил в двух кварталах от них, и Ольга иногда встречала его на рынке или на троллейбусной остановке. Они перекидывались словами приветствия, как соседи, много лет прожившие бок о бок. Он был военный. Ольга встретила его в Москве, перед одним из фонтанов ВДНХ, когда училась на третьем курсе. Через год родилась Тамара, а он всё делал военную карьеру, продвигаясь сначала в офицеры, потом выше. В результате его забросили на Дальний Восток. Они переписывались. Потом за какие-то заслуги ему дали звание Героя и разрешили выбрать место жительства. Однажды утром он позвонил в дверь Ольгиной квартиры. Тамара ушла в школу, а Ольга только вернулась с дежурства. Его появлению она почти не удивилась, словно это было чем-то вполне предсказуемым.
    - Ну вот, теперь у нас будет настоящая семья, - сказал Игорь.
    - Будет, - вздохнула Ольга, помешивая кашу на узкой двухкомфорочной плите. За окном слышался стук колёс проходящего поезда. Пахло жарким полднем.
    - Что-то мебели у вас мало, - удивлённо заметил Игорь.
    - Мы ведь переехали сюда только три месяца назад, помнишь, я писала тебе?
    - Ну да, и оставила этот адрес… А в посёлке, наверное, было лучше.
    - Да, там озеро рядом. Небольшое, чистое. Не этот лягушатник, где плещется весь город… Да и поездов было не слышно. А сейчас только ляжешь – и как будто на вокзале. Он же здесь в двух шагах. Но зато квартира большая, трёхкомнатная. А там ютились в половине дома, да и туалет был во дворе.
    - А мне тоже квартиру дали, тут, недалеко. Двухкомнатную. Второй этаж, высокие потолки. Придёшь в гости?
    6
    Днём, когда вернулась из школы Тамара, Ольга вынула из духовки пирог с мясом. Это было её фирменное блюдо. Ей часто заказывали его на работе, к чьему-нибудь дню рождения. Она отнекивалась, но пекла. К тому же возни тут было от силы на час.
    - У нас гости, что ли? – сонно спросила дочь.
    - Да. Ты что, не выспалась? – ставя на стол три тарелки, задала ответный вопрос Ольга.
    - Я вчера до часа учила алгебру. В институте программа гораздо сложнее, чем у нас в школе.
    - Как же это может быть?
    - Мама, ты такая смешная – ей-богу!
    В этот момент в дверях показался Игорь. Он появился бесшумно, словно декоратор незаметно поменял фон. На нём была военная форма с погонами, а на ногах – большие тапки, которые Ольга всегда давала гостям.
    - Здравствуйте, - удивлённо сказала Тамара.
    - Здравствуй, - ответил он ей, не шелохнувшись.
    - Обними отца-то! – раскладывая приборы, через плечо кинула Ольга, как будто Игорь вернулся из командировки.

    Ольга нечасто вспоминала эту сцену. Каждый раз, когда лента памяти доползала до этого места, происходил какой-то сбой. Старушка или поворачивалась на другой бок, или шла мыть посуду, или включала телевизор. И чего вдруг он вспомнился ей сейчас, когда над ухом, несмотря на гвоздичный дезодорант, визжали комары, а за окном проходил очередной пассажирский? В этом году уже будет 10 лет, как он умер. Ольга сама пекла на его поминки мясные пироги, а похороны больше напоминали военный парад. В городском доме офицеров вся лестница была усыпана гвоздиками, а по красным коврам расхаживали солдаты в высоких чёрных сапогах. Ольга не разбиралась в военных званиях, но знала, что её… Игорь был полковником в отставке, имел награды за войну в Афганистане, и что Тамаре полагалась четвёртая часть его квартиры, где остались его жена и двое детей. Жена приехала к нему вскоре после того утреннего визита. Он говорил, что собирается с ней разводиться и жениться, наконец, на Ольге, которую любил всю жизнь. Но потом у них всё как-то наладилось, да и дети были бы серьёзной помехой для развода. В общем, для Ольги он стал соседом. Тамара какое-то время ходила к нему в гости, общалась со своими сводными братьями, но потом они тоже разошлись, и дочь в телефонном разговоре из Подмосковья редко спрашивала:
    - Как там Рома с Сашкой, не знаешь?
    - Ничего не знаю, Томка. И не заходят, и не звонят.
    7
    Старушка отложила своё вязание. Она занималась им уже недели три и ещё не решила, что и для кого вяжет. Сначала вроде хотела связать Андрею носки на день рождения, но потом решила, что лучше подарить кошелёк или футляр для ключей. Андрей недавно купил новую машину. Он выходил из подъезда, нажимал на кнопку, машина пикала, и только тогда можно было открывать двери. Ольга уже успела привыкнуть к этой системе, - квартирант часто возил её в поликлинику и на кладбище. Но за это лето ей ещё ни разу не удалось побывать ни там, ни там. Уже несколько лет она не была и на могиле матери, в Мордовии. Теперь, наверное, только сестра за ней ухаживала. Больше было некому.
    Мама умерла как раз в тот год, когда Тамара заканчивала школу. Перед майскими праздниками ей позвонила сестра и сказала, что похороны через два дня. В этот же день Ольга чудом достала билет на какой-то проходящий поезд, вошла посреди ночи в вагон и, забравшись на верхнюю полку, попыталась заснуть, слушая храп спящих людей. Тамара поехать не смогла. В день похорон у неё был важный зачёт, который ей отказались перенести, потому что она была не в ладах с учителем предмета.
    В Саранск поезд приходил рано утром. Проводница с жёсткими немытыми волосами растолкала Ольгу в половине пятого. За окном виднелся рассвет. То и дело мелькали яркие вспышки фонарей, а потом мимо проплыло серое бесформенное сооружение элеватора. На привокзальной площади стояли жёлтые, немного запылившиеся такси. В них спали водители, далеко откинув спинки сидений. Тогда Ольга думала, что переживает самые настоящие впечатления путешественника: раннее прохладное утро, запах железнодорожной гари и безлюдная, почти мёртвая площадь, в центре которой возвышается памятник стратонавтам. Перед входом в здание вокзала висел плакат, на котором была изображена мордовка в национальном платье. Она махала рукой, а внизу было написано: «Счастливого пути!»
    Полусонный водитель вёз её пустынными саранскими улицами, пролетая ещё не проснувшиеся перекрёстки. Довольно быстро закончились обшарпанные пятиэтажные дома с толстыми белыми и розовыми стенами, пошли хрущёвки, затем высотки с разношёрстными застеклёнными балконами и, наконец, низкие деревенские дома, с ярко выкрашенными палисадниками и ржавыми колонками с питьевой водой. Автовокзал находился на самой окраине, около леса, за которым начинали строить новый микрорайон. Автобусы толпились среди сосен, на стоянке перед уродливым зданием из стекла и бетона. Раньше они с дочерью почти каждое лето ездили к маме. Правда, Тамара плохо переносила автобус, зато, когда они оказывались на деревенских улицах с горячим песком, Ольга переживала самые счастливые минуты своей жизни.
    На этот раз городок детства встретил грибным дождём. Ольга приехала первым рейсом и шла оврагом, по узкой улице с типичным названием той эпохи. Вдоль склонов оврага стояли ещё крепкие, но уже подёрнутые ветхостью дома, с глухими высокими заборами и широкими палисадниками. Было непривычно тихо – раньше в это время суток городок обычно уже вовсю жил, но сейчас встретились лишь пара-тройка прохожих. Какая-то старушка вела небольшое стадо коз. Мамин дом находился за широким перекрёстком, на котором сходились три улицы, образовывая пять углов. Перед тем, как постучать, Ольга прижалась к серым деревянным воротам, ощущая под ладонями их шершавость. В детстве они с сестрой часто сажали здесь занозы, и потом мама вынимала их, обрабатывая ранку йодом или спиртом.
    Мама умерла после обеда, как будто просто легла спать. По крайней мере, так ей рассказывала сестра Света. Она ухаживала за матерью последние годы, разрываясь между ней, мужем и тремя детьми. Муж был охотником и ветеринаром. По вечерам он приходил в белом халате, торчащим из-под плаща, забивал в трубку порох и выходил курить во двор. Он терпеть не мог сигарет – говорил, что они только портят здоровье. В доме у Светы всегда было много мяса. В былые времена в каждый приезд Ольги с Тамарой она обязательно ставила на стол блюдо под названием «Мясо диких зверей». Там, кроме прочего, был чернослив, абрикосы и яблоки.
    - И что же это за звери? – ехидно спрашивала Ольга.
    - Ешь и не спрашивай, - махала в ответ рукой Света, в то время как Алексей разливал по стопкам рябиновую.
    - Томка, я тебе наливаю! – серьёзно говорил он.
    - Ты что, в своём уме?! – спохватывалась Ольга.
    - Мама, я взрослый человек, - заявляла Тамара, начиная лет с двенадцати.
    - Света, твой муж портит мне ребёнка!
    - Тебе одного, а мне троих!..
    8
    На сей раз Света открыла банку с маринованными грибами. Они вместе с сестрой просидели на веранде почти всю ночь, обсудили всех знакомых, одноклассников, учителей – кто женился, кто умер, кто разъехался. Теперь, спустя 34 года после тех похорон, Ольга смотрела на старое пианино, которое когда-то стояло в маминой комнате, и вспоминала, как её заставляли играть не нравившиеся ей гаммы и этюды. Хотя потом она всегда жалела о том, что так и не закончила музыкальную школу.
    - Ольга, ты знаешь, Галя не приедет, - задумчиво сказала Света.
    - Почему?
    - У них там, в Якутске, то ли наводнение, то ли паводок. В общем, самолёты сейчас не летают…
    - Я ведь её не видела уже 5 лет.
    Галя была двоюродной сестрой Ольги и Светы. Она вышла замуж за геолога, и они уехали жить в Якутск. Она часто звонила, присылала бандероли и открытки и раньше каждое лето прилетала в Мордовию. Последнее время она была самой верной Ольгиной корреспонденткой - даже от Светы письма приходили не так регулярно. Правда, недавно Галино письмо сильно задержалось, и поздравления с майскими праздниками дошли только к середине июня.
    - Ольга Иванна, давайте Интернет проведём, - глотая гласные, как-то сказал Андрей.
    - И что я с ним буду делать?
    - Ну, хоть письма будете писать по электронной почте, а то такие приходят с опозданием на месяц.
    - Андрюша, лучше купи килограмма три сахара. Я варенье сварю из черноплодной рябины.
    - Ольга Иванна, я всё равно собираюсь компьютер покупать, - немного возмущённо возражал Андрей, - Вы хоть знаете, что такое Интернет?
    - Ну, куда мне! – махала морщинистыми руками старушка, отрезая кусок чёрного хлеба-кирпича.
    Вскоре Андрей притащил компьютер. Узкий квадратный монитор как раз уместился на секретере. Теперь по вечерам в квартире была слышна музыка и звуки перестрелки.
    - Ты с кем там воюешь-то? – стуча в дверь, спрашивала Ольга.
    - Я не слышу, Ольга Иванна!..
    9
    Мысли шли одна за другой, словно испорченный калейдоскоп. Сначала – кадры из детства, потом – встреча с несостоявшимся мужем, потом – похороны матери. Ольга переключалась с одной картинки на другую, пытаясь найти такую, которая бы помогла заснуть. Завтра вроде как надо на вокзал. Правда, ленинградский поезд теперь будет только послезавтра. Да и мука заканчивается – нужно попросить Андрея, чтобы заехал на рынок и купил.
    Зачесалась рука. В последнее время Ольгу начал одолевать какой-то зуд. Его было невозможно остановить ничем, кроме контрастного душа. Приходилось вставать с кровати, пробираться по тёмному узкому коридору, натыкаясь на оба холодильника, включать яркий резкий свет и, морщась, залезать в холодную ванну. У неё было что-то подобное в молодости. В общежитии она однажды подцепила чесотку. Они всей комнатой мазались какой-то дрянью, а потом в коридоре занимали очередь в ванную.
    Пять лет в общежитии показались Ольге едва ли не самой длинной эпохой в её жизни. Она ехала поступать, предвкушая, как впервые увидит Москву. Но разочарование наступило уже тогда, когда на Казанском вокзале у неё украли чемодан. Там была вся одежда, учебники и кое-какая еда. Счастье, что самые ценные документы лежали в сумочке, которая висела на шее. Иначе пришлось бы уезжать с пустыми руками. Соседки по комнате поделились с ней, кто чем смог. И в первый же вечер они пошли гулять в ВСХВ (потом её переименовали в ВДНХ). Общежитие находилось на проспекте Мира, почти на самой окраине, до центра нужно было добираться на трамвае. Ольга была не то чтобы счастлива, но вполне довольна тем, что будет жить в Москве. Здесь были пирожные с лимонадом, дешёвый квас и пиво, в магазинах висели красивые платья, которых и в помине не было в Мордовии. А на выходные иногда можно было съездить к маме – всего-то одна ночь.
    Они подружились с Вандой – тёмной блондинкой с длинной косой. Она приехала с западной Украины. Её бабушка была полькой. Наверное, поэтому гены сами подсказали Ольге дорогу к дружбе. Ванда говорила, что мечтает побывать в Варшаве. Она хранила в комнате открытки с изображениями старинного города, польско-русский разговорник, и знала несколько выражений по-польски. На этой почве они с Ольгой и нашли общий язык. Ванда умерла почти двадцать лет назад от рака. Она не закончила учиться, на третьем курсе выскочила замуж и вернулась на Украину. Но они продолжали общаться и даже встречались иногда. Во время последней встречи Ванда показывала фотографии из своей поездки в Варшаву. Они сидели в мороженице, в Москве на улице Горького. Фотографии были большие и какие-то не чёрно-белые, а бело-коричневые. Это почему-то запомнилось Ольге особенно хорошо. Ванда говорила о том, что ожидала от Варшавы гораздо большего. Что сейчас там только и остались от старого города несколько восстановленных кварталов на крутом берегу Вислы, а в остальном это – типичный советский миллионник, как какой-нибудь Горький или Куйбышев.
    - Мой отец очень любил Варшаву, - говорила Ольга, отламывая ложечкой кусок мороженного, положенного в овальную серебристую вазочку, - Правда, после войны он рассказывал, что немцы не оставили там ни одного целого дома.
    - К нам там относятся настороженно, - хмуро говорила Ванда. В её голосе было какое-то разочарование, словно её не приняли в родном доме, - Конечно, не все. Люди нашего возраста и пожилые неплохо говорят по-русски, а молодёжь уже нет.
    - И в чём это выражается?
    - Что – выражается?
    - Ну, что к нам там плохо относятся?
    - Обычно сразу вспоминают Сталина. Они говорят, что он ещё хуже, чем Гитлер.
    - По-моему, вполне логичное рассуждение…
    - А то, что мы их освободили от фашистов?! – возмущалась Ванда.
    Ольга никогда не любила политических разговоров. Можно даже сказать, что терпеть не могла. Как только дело касалось политики, она отмалчивалась или пыталась перевести разговор в другое русло.
    - Я была в одном местечке недалеко от Варшавы, - продолжала Ванда, - Там находился немецкий концлагерь. Говорят, туда сгоняли евреев со всей Польши. Я сразу вспомнила твоего отца…
    - Я тоже его часто вспоминаю.
    - Там на мемориальной стене написаны фамилии репрессированных. Есть и твоя фамилия.
    - Ну и что?
    - Оля, да как это что?! – Ванда отодвинула вазу с мороженым, - Ты хоть когда-нибудь пыталась что-нибудь узнать о своём отце?
    - Пыталась…
    - Ну и что?
    Ольга чувствовала себя провинившейся ученицей. Ванда всегда была заводилой в компаниях, она быстрее и правильнее соображала и постоянно давала советы. Ольга никому этого не позволяла, кроме неё.
    - Я ходила на площадь Дзержинского лет 10 назад. Тамарку ещё оставляла у родственников. Я как раз приехала тогда в Москву на два месяца, на курсы повышения квалификации. Написала запрос, а мне в ответ написали отказ. Вот, собственно, и всё.
    - А в Мордовии ни у кого про него не спрашивала?
    - Не спрашивала. Мне самой говорили.
    - И что тебе говорили?
    - Что он служил доктором, где-то в концлагере на Колыме, был там чуть ли не лучшим специалистом, его уважали…
    - Ну и что?
    - Ничего хорошего, что тут ещё может быть, разве непонятно?
    - Но если его ценили, то почему он не вернулся? Врачам ведь в лагерях всегда было немного лучше, чем остальным – мне дед рассказывал, который отсидел под Воркутой 12 лет.
    Ольга встала из-за стола.
    - Подожди, я сейчас вернусь, - сказала она и направилась в туалет.
    Вернувшись, она задвинула стул, посмотрела на Ванду и сказала как-то воодушевлённо:
    - Знаешь, мне сейчас так пива захотелось! Может, зайдём в пивную около Пушкинской площади?
    10
    Это был последний раз, когда им удалось с Вандой хорошо поговорить с глазу на глаз. Потом они виделись ещё, на встрече однокурсников, но как-то мельком, а спустя несколько лет Ольга узнала, что Ванда умерла. Незадолго до этого она звонила и говорила, что очень устала на работе, что под конец сезона дел невпроворот. Но интонация была бодрая, и что-то заподозрить было трудно. Только потом Ольга поняла, что подобный разговор ничего хорошего не предвещает. Оказалось, о болезни Ванды знали лишь её близкие.
    - Дочь у меня учится в Политехническом, на первом курсе, - говорила Ольга, попивая жигулёвское пиво, - Ей нравится, мне тоже.
    - А тебе-то что нравится?
    - Что дочь пристроена. Будет инженером, легко работу найдёт.
    - Это ещё бабушка надвое сказала, - прихлёбывая, заметила Ванда, - Я вон тоже думала, что легко устроюсь медсестрой, а с тремя детьми не так-то просто…
    - Ну, по крайней мере, будем надеяться на красный диплом.
    В воздухе повисла задумчивая пауза. За соседним столиком мужчины средних лет оживлённо обсуждали последний футбольный матч. За окнами медленно догорал весенний московский вечер.
    - А знаешь, там всё-таки лучше, чем у нас, - произнесла Ванда, допив последний глоток и шумно опустив кружку на стол.
    - Где, там?
    - В Варшаве?
    - Почему?
    - Ты бы видела, какие там фламинго в зоопарке! Я сначала вообще подумала, что это какой-то умник покрасил в розовый цвет цаплей. Они толпились в искусственном пруду с чистой водой и подогревом. Их все фотографировали, но у меня фотография почему-то не получилась – вышла слишком тёмная.
    Поздно вечером Ольга поехала к родственникам, а Ванда – в гостиницу. На следующее утро она улетела в Киев. Ольга вскоре вернулась на Урал и зажила привычной жизнью участкового, стараясь не вспоминать о том разговоре в мороженице. Бабушки, которым она заходила измерить давление и выписать рецепт, называли её Оленькой. Она не любила, когда её так называют, и свой гнев скрывала за всяческими попытками отшутиться:
    - Клавдия Марковна, ну какая же я Оленька? Мне сорок лет скоро.
    - Сорок лет – это совсем ещё девочка, милая, - не унималась Клавдия Марковна, ты ведь и войны-то толком не видела.
    В то время почти все старики говорили о войне. Входя к очередному ветерану, Ольга на всякий случай повторяла про себя даты основных сражений и побед, а ещё запасалась терпением. Она и правда мало знала о войне. Вернее, наоборот, слишком много – ей основательно вбивали в голову характеристики генералов и героев тыла. Однажды в школе на каком-то зачёте она забыла отчество маршала Жукова и с позором была изгнана из класса. Потом ей было стыдно смотреть в глаза учительнице, которая всю войну учила детей в прифронтовой зоне.
    С годами страсти по войне немного улеглись, и Ольга тоже старалась не вспоминать четыре голодных года в Мордовии, когда они с мамой и сестрой ели только промёрзшую картошку и свёклу. А за мясом приходилось ездить аж за 30 километров, в соседний райцентр, где был лагерь для пленных.
    11
    Утром, когда пришёл Андрей, Ольга стояла у плиты и пекла блины. Всё равно муки не хватило бы на пирожки.
    - Ольга Иванна, вы чего не спите так рано? – потянувшись, спросил юноша.
    - Да вот, Андрюша, блинов мне захотелось. У тебя так бывает иногда – проснешься – и тебе чего-нибудь невыносимо хочется – пива, например?
    Андрей мгновенно покраснел.
    - Эт вы зря… - только и смог выдавить он.
    - Ну почему зря? – возразила Ольга, - Ты бы принёс хоть раз какого-нибудь хорошего пивка, Жигулёвского, например, мы бы с тобой сели да поговорили по душам.
    Ольга подумала, что, должно быть, очень напугала своего квартиранта, который, наверное, про себя считал её полуископаемым существом, хотя при этом хорошо к ней относился.
    - Ольга Иванна, кто же сейчас Жигулёвское-то пьёт?
    - А какое теперь модно?
    - Ну, хотя бы «Балтику» или «Хугартен».
    - Ху.. Что, прости?
    Андрей поперхнулся бутербродом с колбасой, который жадно уплетал после изнурительной ночной смены.
    - Вы… Вы лучше со мной так не шутите! Мне кусок хлеба в ноздрю попал, - задыхаясь от смеха, с набитым ртом промямлил Андрей и побежал в ванную.
    Ольга повернулась и шлёпнула очередной блин на тарелку. Потом налила в чашки свежезаваренный чай и достала из шкафа сушки и печенья. Когда-то именно так они завтракали с Тамарой. После завтрака она уходила в университет, а Ольга ложилась спать, чтобы как следует отдохнуть от ночного дежурства. Андрей вернулся из ванной, сел, аппетитно посмотрел на блины и сказал:
    - А нам кок на подлодке пёк толстые такие, как огромные оладьи.
    - Нам тоже мама пекла в детстве. Сестра потом научилась, а я – нет. Так вот и перебиваюсь всю жизнь тоненькими.
    - Ну, эт тоже неплохо! – уплетая блин, подметил Андрей.
    - Андрюша, у тебя кто-нибудь из знакомых бывал в Варшаве?
    - В Варшаве?! – изумился юноша, - Нет, и в Париже тоже никто не бывал.
    - Говорят, там водятся поразительной красоты Фламинго, - запивая блин чаем, сказала Ольга.
    - Где? В Париже или в Варшаве?
    - Наверное, и там и там.
    - Фламинго – это цапли африканские?
    - Ну, вроде того…
    - А вы что, были в Варшаве?
    - Нет, не была. Подруга была.
    - Я думаю, можно купить путёвку. Кстати, не так дорого. Но у меня все друзья в Турцию ездят.
    - Ну, хорошо, а в Ленинграде был?
    - В Питере-то? Хотели меня туда отправить, чтобы я там дальше служил, но мне все эти казармы за три года так обрыдли, что я вернулся сюда, как в рай. И то лишний год отслужил – званием завлекли. На фига мне теперь это звание?
    - У меня есть открытки с Ленинградом. Там летом белые ночи…
    - У нас служили ребята из Питера – были и хорошие, а были такие, у которых понты потолок в каюте пробивали.
    - Что, прости?
    - Да, неважно…
    Ольга хотела было сказать, что ей очень нравятся мосты, нарисованные на вагонах ленинградского поезда, и ещё она всё никак не могла вспомнить, как правильно называется этот знаменитый собор с острым шпилем. Название вертелось у неё на языке, но так и не соскакивало. Потом она подумала, что Андрею, наверное, совершенно неинтересно слушать про её «работу», тем более что юноша не любил длительных путешествий, особенно по железной дороге, предпочитая им вылазки с друзьями на шашлыки или на рыбалку.
    Когда она возвращалась к себе в комнату после завтрака, в коридор выглянул Андрей и сказал:
    - Ольга Иванна, хотите Варшаву посмотреть?
    - Мало ли что я хочу… - возразила было старушка.
    - Идите сюда, покажу.
    Он подвёл её к экранчику компьютера, на котором была изображена площадь со старинными домами и оранжевым замком на заднем фоне. Посередине возвышалась какая-то торжественного вида колонна.
    - Это Варшава, - гордо заявил Андрей, - Центральная часть города.
    - Это телевизор, что ли? – изумилась Ольга.
    - Да нет, это Интернет. Я купил карту.
    - Какую карту?
    - Ну, интернет-карту. Теперь мы можем выходить в Интернет через телефон.
    Ольга посмотрела на фотографию, висевшую в экране компьютера. Почти такую же картинку она видела в детстве у папы. Только та была чёрно-белая и сильно потрёпанная. Отец хранил в столе много открыток и никогда не разрешал без его позволения лазить к нему в ящик. А потом, после ареста, мама сожгла почти все его документы, чтобы к ним домой больше не приходили с проверками.
    - А вот, смотрите ещё, - пробормотал Андрей, нажал клавишу, и на экране появилась другая фотография. На ней было высотное здание сталинской эпохи, из тех, что опоясывают центр Москвы.
    - Так это же московский университет! – Ольга радостно поправила чёлку.
    - Нет, это дворец культуры и науки.
    - Какой ещё дворец культуры и науки?!
    - Тут написано, что его построили наши строители – якобы в подарок полякам. Это самое высокое здание в Варшаве.
    - Чудеса какие-то, - не своим голосом пробубнила Ольга и направилась в коридор.
    Этот компьютер всё время сбивал её с толка. При виде серого плоского экранчика она начинала, как говорит Андрей, «тормозить» и иногда произносила такие выражения, которыми никогда обычно не оперировала. Как вот эти «чудеса», например.
    - Андрей, а что с телефоном?
    - Так мы ж в Интернете, Ольга Иванна.
    - Что ты опять мне со своим Интернетом?!
    Потом Ольга понемногу привыкла к тому, что в доме есть Интернет. Андрей относился к этому так, как в своё время Тамара, когда у них впервые появился телевизор, и теперь постоянно сидел вечерами за секретером и бил по клавишам. Но с нынешним чудом техники Ольга предпочитала не иметь дело. Она только иногда спрашивала:
    - И как вот, я не пойму, ты нажимаешь на клавиши, а у тебя буквы там, на экране, выскакивают? Рычаги, что ли, какие-то есть?
    - Нет, Ольга Иванна, я же вам уже объяснял…
    12
    Тамара родилась в солнечный зимний день. Ольга взяла академку в институте и уехала рожать к матери, в Мордовию. Она вошла на холодную веранду, где зимой стояли вёдра со льдом – растопленная вода шла на корм поросятам. Лидия Васильевна была на кухне. Она стояла у печки и пекла блины. Её удивлению не было предела.
    - Оль, ты что, уже сдала все экзамены?
    - Нет, мне дали академку, - и с этими словами гостья скинула шубу, открыв свой большой круглый живот.
    Мама инстинктивно замахнулась на дочь половником. Этот жест Ольга хорошо знала с детства, иногда им со Светой и в самом деле доставались подзатыльники. Потом начались допросы – как и от кого. Лидия Васильевна ничего не знала про бурный московский роман с военным.
    - Какой месяц? – хмуро спросила она, прикуривая сигарету.
    - Девятый.
    В этот же вечер она пристроила Ольгу в родильный дом. По знакомству, разумеется, потому что брали только тех, у кого уже были схватки. Тамара родилась на третий день. Роды принимала мамина подруга, с которой они иногда ходили вместе в баню. Девочка была крупная – почти четыре килограмма. Бабушка приносила ей соски и деревянные погремушки. На соседних койках лежали средних лет женщины, родившие кто третьего, а кто уже четвёртого ребёнка. 21-летняя Ольга выглядела белой вороной, но все знали, что это дочка старшей медсестры, поэтому ей всегда первой приносили еду и кололи витамины. Через четыре дня, когда молодая мать вернулась домой с новорождённой, в бывшей детской комнате вновь стояла кроватка, как много лет назад, когда Света была ещё грудной.
    - Мама, ты купила? – только и смогла произнести Ольга.
    - Ну, чего ты так удивляешься? Не на полати же я внучку положу, - бросила мама и закурила. Она всё ещё разговаривала с дочерью немного раздражённо, словно продолжала упрекать её за необдуманный поступок.
    - А мне соседки в палате говорили, что сейчас детские кровати не достать…
    - Калидиновы отдали, - выпуская дым в форточку, сказала мама, - У них внук в этом году в школу пойдёт. Ты мне лучше скажи, как дочь-то назовёшь?
    - Ира.
    Мама затушила сигарету.
    - Знала я одну Иру. Сволочь была ещё та.
    - Ну и что?
    - Называй Тамарой. Хорошее имя. Тебе не нравится?
    - Не знаю… Мне всё равно.
    - Ольга, да что с тобой, я не понимаю?! – раздражённо крикнула Лидия Васильевна, - Ты что как варёная? Не знаешь, как дочь назвать!
    - Можно подумать, ты сразу придумала мне имя!
    - Тебе имя отец придумал. Он хотел, чтобы тебя потом, когда вырастешь, называли Ольга Яновна. Его ведь Яном звали, а Иван – это уже так, для прикрытия.
    В тот момент Ольга вспомнила, что весной должно было исполниться ровно десять лет с того самого утра, как отца увели из их семьи.
    Через неделю пришёл фотограф. Его пригласила Лидия Васильевна – она хотела иметь как можно больше фотографий маленькой внучки. Большую часть этих фотокарточек потом раздарили родственникам. Остались только самые любимые – они пылились в фотоальбоме, запертом в шкафу. В Мордовии Ольга прожила с маленькой дочкой полтора года, пока не уехала доучиваться в Москву. Сестра Света, ставшая тётей, прыгала вокруг племянницы, подогревала ей воду из колодца и носила парное молоко. Лидия Васильевна разрывалась между работой и хозяйством. Она сильно постарела – это было заметно по её морщинистому лбу и высохшим рукам. Она по-прежнему много курила, иногда даже из папиной трубки. Это единственное, что напоминало о нём. Все его фотографии хранились глубоко в комоде, под грудой белья и шкатулок с бижутерией.
    Тамара росла толстенькой, рано начала ходить. Ольга уехала на следующий день после того, как дочь впервые произнесла слово «мама». Нужно было окончить четвёртый и пятый курсы, а потом можно было распределяться.

    13
    За полтора года Москва изменилась. Даже скорее не сам город, а люди. Теперь всё показалось Ольге каким-то беспорядочным, как будто кто-то махнул рукой и нарушил строгий ритм. На входе в общежитие сидел новый вахтёр. Он был моложе прежнего и носил немного подкрученные усы.
    - Ну и с какого вы курса, красавица? – ехидно спросил он
    - С четвёртого.
    - Значит, после академического отпуска? – ещё более ехидно спросил вахтёр, изучая Ольгины документы.
    - Совершенно верно.
    - И сколько лет мальчику?
    - Какому мальчику?
    - Который, очевидно, остался с бабушкой…
    - И откуда вы знаете, что у меня мальчик?
    - Поверьте, я за свои годы столько таких же вот медсестричек перевидал, что теперь вижу их насквозь, как Рентген.
    - Значит, ваш Рентген барахлит. У меня девочка, - отрезала Ольга и, забрав документы, побежала по лестнице вверх.
    Её поселили в комнату, в которой уже жили пять человек. Свою кровать пришлось отбивать чуть ли не со скандалом. Соседки использовали её как склад для одежды. Им было очень удобно, потому что маленький шкафчик не вмещал в себя столько пальто и платьев. К тому же, Ольге досталась именно та кровать, которая стояла у окна, поэтому ей самой пришлось его заклеивать, чтобы не простудиться. С соседками потом, в общем, наладилось, но теперь уже не было Ванды, все девчонки с её курса давно распределились по разным уголкам страны, и Ольга старалась почаще ездить домой, чтобы посмотреть, как растёт дочь. Эти два года, проведённые в Москве, не привнесли в Ольгину жизнь ничего интересного. Она мечтала поскорее окончить институт и уехать куда-нибудь подальше от общежития, переполненных трамваев и общественных столовых с гнущимися алюминиевыми вилками. Правда, вахтёр в общежитии оказался лучше, чем сначала показалось Ольге. Раньше он работал хирургом где-то в ближнем Подмосковье, но его уволили по доносу, он отсидел три года, а потом, после смерти Сталина, его реабилитировали. Однако в лагере он сильно подорвал здоровье, и его отправили на пенсию.
    - У меня отец тоже был хирургом, - как-то сказала ему Ольга, когда он в очередной раз затеял с ней разговор.
    - А какого профиля?
    Дальше их диалог проходил с большими паузами и, говоря, они не смотрели друг на друга.
    - Не помню, маленькая ещё была.
    - Сколько тебе было?
    - Одиннадцать.
    - И где он сидел?
    - Вроде бы в Якутии, но кто его знает…
    - Я под Воркутой. А как фамилия?
    - Германович.
    - Нет, не знаю. И ты не пыталась?
    - Не пыталась.
    На этом их разговор закончился. Вскоре Ольгу распределили на Урал. Из Москвы она уезжала с радостью и облегчением. У неё было три дня, чтобы заехать в Мордовию и забрать Тамару.

    14
    Спустя много лет Тамара говорила матери, что их отношения осложняют эти два года, которые Ольга провела без неё в Москве. Дочь твердила, что маленьких детей нельзя оставлять без матери, иначе потом они больше будут любить другого человека. Так, в общем-то, и было. Тамара старалась как можно чаще ездить в Мордовию, к бабушке, – почти на каждые каникулы.
    - Когда вырастешь, ты меня поймёшь, - только и могла ответить ей Ольга.
    - Мама, я всё понимаю, - говорила Тамара, делая ударение на «всё» и, таким образом, стараясь закончить разговор, - Тебе нужно было закончить институт.
    И ещё дочь не любила посёлок, в котором прошло её детство. Отношения с местной детворой у неё не складывались. Все друзья были в городе, куда Тамара ездила на секцию плавания. Ей не нравилось, что последний автобус из города до посёлка уходил в половине десятого, а на вечерних электричках она опасалась ездить. А ещё она говорила, что её раздражает шум самолётов, которые то взлетали, то заходили на посадку каждые две минуты.
    - А мне так нравятся самолёты! – восхищалась Ольга
    - А мне не нравятся ни аэропорты, ни вокзалы, ни автобусные остановки, - возражала Тамара, - От них всегда веет какой-то тоской, как будто что-то закончилось, чего больше уже не вернёшь.
    Бабушке Лидии Васильевне особенно нравилась фотография, на которой Тамара, с большими белыми бантами, рисовала мелом на асфальте. На этой карточке внучке было лет шесть или семь. Ольга тогда как раз приехала в Мордовию из Москвы, после курсов повышения квалификации, и привезла цветные мелки. Тамара рисовала перед домом на тротуаре, и всё время расстраивалась, что на рисунки попадает песок. Его наносило с дороги, когда проезжала машина или повозка с лошадью. Ту фотографию Ольга так и оставила в Мордовии, и сейчас она, наверное, лежит в комоде у Светы.
    - Оля, почему ты не выйдешь замуж? – спрашивала Лидия Васильевна, - Тамаре очень нужен отец.
    - Он у неё есть.
    - Я его в глаза не видела!
    - А я видела, и что с того?
    - А то, что ты одна пашешь, как я в войну, чтобы прокормить и себя, и дочь. Ты хоть раз была на море?
    - Мама, я хотела быть врачом, как и ты.
    - Замечательно, что ты врач, но вот что ты одинокая – это плохо.
    - Ну и что же ты тогда не вышла замуж после того, как папу арестовали?
    - Не смей мне так говорить! – завелась Лидия Васильевна и потянулась к пачке с сигаретами.
    - Почему?
    - Потому что я не из тех, кто выходит замуж при живом муже.
    - При живом?!
    Лидия Васильевна в ответ лишь выпустила несколько клубов едкого дыма. Воцарилось молчание, такое, какое бывает на похоронах. Его нарушила Ольга.
    - Мама, я была на Лубянке.
    - Зачем? – железным тоном спросила Лидия Васильевна и затушила сигарету.
    - Надеялась.
    - На что?
    - Сама не знаю, - и Ольга опять замолчала
    - Ничего? – вполголоса спросила Лидия Васильевна.
    - Ничего. Ой, Тамара, ты чего не спишь? – в дверях стояла сонная Тамара.
    - Вы очень громко разговариваете, - промямлила Тамара.
    - Томочка, иди в кровать, я сейчас приду, - строго сказала Лидия Васильевна. Она встала, подошла к внучке, взяла её за руку и вышла вместе с ней из комнаты.
    15
    Тамара очень нравилась одному скромному мальчику, который учился с ней в классе. Правда, теперь этот «скромный мальчик» занимал очень важный пост в городской мэрии. А тогда, в поселковой школе, он слыл заучкой. Звали его Володя. Ольга довольно хорошо знала его родителей. Отец был пилотом на дальних пассажирских рейсах – он постоянно летал то в Киев, то в Ленинград, а иногда даже за границу. Мать преподавала немецкий язык в одной из престижных городских школ. Ольга часто приходила к их бабушке, которая болела хронической астмой, и лечила до самой её смерти.
    - Какая у вас дочка умная! – восхищалась Володина мама, - Володя с неё постоянно математику списывает.
    - Правда, что ли? – немного стыдливо улыбалась в ответ Ольга. Ей казалось странным, что мать так открыто говорит о том, что её сын списывает.
    - Да, у нас в семье математиков не было никогда.
    - У нас тоже, - ещё более стыдливо улыбалась Ольга.
    - Пусть Тамара приходит к нам, они с Володей вместе уроки поучат.
    Вечером, когда Тамара услышала от матери этот рассказ, была заметно обрадована, однако сделала вид, что всё это ей кажется очень смешным.
    - Володя, по-моему, очень хороший мальчик, - смущённо сказала Ольга.
    - Вот именно, - усмехнулась Тамара, - Даже слишком.
    - И часто он с тебя математику списывает?
    - Ну, бывает… И не только математику.
    - Дочка, ты ему многое позволяешь, - неожиданно для себя сказала Ольга.
    - Я ему ничего не позволяю, - смутилась Тамара, - Мама, вообще, не мешай, мне физику надо делать!
    Забавный Володя, в смешных очках с толстой оправой, часто ездил в город. Ольга встречала его в электричке. Он вежливо здоровался и эмоционально кивал головой, при этом сразу вспоминалась Тамарина смущённая улыбка и очень хотелось спросить: «Ну, что ты сегодня списал у Тамары?» Володя почему-то всё время ездил в тамбуре и смотрел в запотевшее стекло двери. Там, за окном, лежали глубокие снега или капал осенний дождь, а на площадке кто-то постоянно курил под стук колёс, мимо ходили из вагона в вагон и хлопали раздвигающимися дверями.
    - Пойдём в вагон, - как-то раз позвала Ольга
    - Да нет, спасибо, я здесь постою, - застеснялся парень.
    - Пойдём, пойдём! – повторила Ольга такой же поучительной интонацией, как всегда говорила дочери, когда она была маленькая и не хотела куда-нибудь идти.
    Володя, отведя глаза, пошёл следом. Они сели на пустую жёсткую скамейку, у мокрого окна. Между ними состоялся диалог задумчивых, немного сонных людей.
    - Ты куда едешь?
    - В город
    - А зачем тебе в город?
    - К друзьям.
    - У тебя тоже все друзья в городе?
    - Да. А почему вы говорите – тоже?
    - А у Тамары тоже друзей в посёлке нет.
    - Я знаю, она говорила.
    - Правда? Ну, как ваша бабушка?
    - Кашляет.
    Теперь у Володи была большая семья. Ольга знала, что вроде бы был ещё жив его отец, а вот мать умерла несколько лет назад. У неё, как и у бабушки, открылась астма. Лечил её уже кто-то другой, потому что Ольга к тому времени давно переехала в город.
    - Тамар, тут недавно твои одноклассники поселковые собирались, - как-то сказала по телефону Ольга дочери, во время очередного диалога между Уралом и Подмосковьем
    - Ну и кто там был?
    - Я Володиного отца недавно встретила. Такой солидный дед, в форме и с пушистыми усами.
    - Это Воронина Володьки отец?
    - Да, говорил, что Володя недавно женился.
    - Да уж пора бы.
    - Ты разве не хотела бы его увидеть?
    - Хотела, но не больше, чем других одноклассников из посёлка.
    - По-моему, он всё-таки выделялся.
    - Может быть, - усмехнулась Тамара и быстро сменила тему разговора.
    16
    Андрей спал после ночной смены. Ольга подумала, что, наверное, стоило бы начать печь пирожки, ведь и мука теперь была. Но что-то постоянно отвлекало её. То ей захотелось посмотреть последние известия, то она услышала голос соседа за окном и вышла на балкон, чтобы поздороваться, но так и не увидела его. Потом некоторое время вслушивалась в стук колёс проходящих поездов. Прошли два пассажирских, потом товарный, синеватый дым с резким запахом показался за домами.
    Старушка вошла обратно в комнату, открыла шкаф и снова начала рыться в альбомах. Она достала несколько фотографий, которые не смотрела уже несколько лет. Это были Тамарины свадебные фотографии. Мужчина средних лет, даже уже стареющий, расписывался в том, что он не против быть Тамариным мужем. Рядом стояла женщина средних лет, с полными щеками и короткой пышной причёской. Она была одета в длинное шёлковое платье тёмно-коричневого цвета. Платье немного блестело в темноте заксовского зала. На руке у Тамары лежали три гвоздики с бело-красными растрёпанными лепестками. Они лежали просто так, без упаковки, будто упавшие случайно. На заднем фоне просматривались гости. А вот следующая фотография – Тамара с мужем стоят рядом, у него – руки по швам, у неё – как-то неловко сложены. А в левом нижнем углу маячит эмблема с надписью: «СССР. Центральный ЗАГС г. Дубна, Московская область».
    Ольга была в Дубне несколько раз. Она хорошо помнила маленькое неказистое здание Савёловского вокзала в Москве, с деревянными сидениями в зале ожидания. Кругом возились дачники со старыми замызганными рюкзачками и собаками, показывающими тонкие розовые языки. А на перроне – запах дешёвых сигарет, недопиого пива и одеколона «Гвоздика». Электричка ползла на север, мимо вздымающихся башен новостроек, через прямой, как кочерга, канал имени Москвы, с ровными, обрамлёнными бетоном, берегами. Ольгу очень смешили старые советские названия станций – Трудовая, Каналстрой, Соревнование, Темпы. А она ехала до Большой Волги – маленького полустанка на въезде в Дубну – город физиков-ядерщиков.
    Тамара жила на левом берегу Волги, которая здесь, в верхнем течении, была тихой неширокой речкой. Она выходила из себя и пенилась лишь за плотиной ГЭС, по которой пролегал путь в левобережный район города. Местные жители почему-то называли его «Тридцатка», вроде бы по номеру находившегося там завода. Тамара работала бухгалтером в Институте ядерных исследований. Муж Петя был старшим научным сотрудником. Они жили в небольшой однокомнатной квартире около леса, куда все ходили жарить шашлыки, а дождливыми осенними днями собирали грибы.
    В тот последний раз Ольга была у дочери всего три дня. А потом ещё оказалось, что от сильного ветра упало дерево и перерубило провода. Электрички до Москвы не ходили, пришлось ехать автобусом, чтобы успеть к поезду, который уходил с Ярославского вокзала.
    - Мама, я хочу вернуться на Урал, - сказала на прощание Тамара.
    - Надо же! – удивлённо обернулась Ольга, застёгивая молнию на сапогах, - А я ведь зову тебя уже лет пятнадцать, с тех пор, как ты уехала.
    - Петя не хочет, - пожала плечами Тамара, - Здесь могила его первой жены.
    17
    Ольга пошла на кухню и налила себе воду в кружку. У неё начинала болеть голова, и нужно было выпить таблетку. Она села на табуретку и начала ковырять ногтем упаковку, но руки не слушались. Наконец, таблетка выскочила из ячейки и укатилась под плиту. Ольга сделала несколько глотков и закашляла. Она посмотрела в окно почти так же, как и пятнадцать лет назад, когда прочла телеграмму от Тамариного мужа Пети:
    «Тамара погибла похороны пятницу приезжайте».
    А потом она сама дозванивалась до Пети, который отрешенным железным голосом сказал, что жена выбросилась из окна с четвёртого этажа, и ещё несколько часов после этого была жива и умерла уже в больнице. Ольга больше ни разу его не видела – он не приехал на похороны в Свердловск, потому что пил много лекарств и отравился, так что его самого еле спасли. А Ольга ездила в аэропорт забирать гроб, который долго дожидалась, потому что его по ошибке отправили в Челябинск. А ещё один подвыпивший пассажир, прибывший очередным рейсом, почему-то остановился посреди зала, снял замызганную шапку и сказал:
    - Всё, кирдык скоро Советам!

    Голова болела всё сильнее. Ольга вернулась в комнату, сложила все фотографии в альбом и убрала обратно в шкаф. А потом снова побежала на кухню, достала молоко, муку, разбила в миску яйца и начала месить тесто для пирожков. Она ровно и очень быстро нарезала капусту, потом достала фарш и скатала небольшие шарики для начинки. За окном стучали колёсами проходящие поезда, и в форточку тянуло железнодорожной гарью. Она судорожно глотнула воздух, которым давно привыкла дышать. Этот густой, кисловато-солоноватый запах был повсюду: на кухне, в спальне, в прихожей, во дворе, перед дверями аптеки и на уродливой привокзальной площади, которая напоминала проходную завода. Этим запахом, казалось, была пропитана ранняя осень. И всё вокруг жило, подчиняясь вечному ритму железной дороги.
    Через сорок минут Ольга шагала по тротуару, волоча за собой сумку на колёсиках. Вокзальная суета в этот час была особенно изматывающей. Пассажиры всё шли и шли, перебирая ногами лестничные марши пешеходного моста. Поезда подходили один за другим, и в микрофон только и слышалось: «Москва, Москва, Москва...». Ольга, как обычно, дождалась петербургского поезда и раскрыла сумку с горячими пирожками, пахнущими чем-то далёким и забытым. Сегодня брали особенно активно – казалось, эти люди, спустившиеся в тапочках на перрон, не ели несколько дней. Уже почти вся партия была распродана, когда рядом появилась Наташа – громогласная торговка мягкими игрушками.
    «Ну, сейчас все карты мне смешает!» - с досадой полумала Ольга. К Наташе подошли несколько человек, пощупали пузатых зайцев и бегемотов, но так ничего и не купили. Объявили отправление, и пасажиры начали спешно набиваться в вагоны.
    - Ольга, - вдруг раздался рядом голос Наташи, - Ты знаешь, Катя сегодня утром умерла. Пойдёшь в четверг хоронить?
    Ольга молча кивнула и посмотрела на большие пыльные колёса поезда. Они вертелись медленно, потом всё быстрее и быстрее. Изображения разведённых мостов были похожи на большие косые скобки, напечатанные жирным шрифтом.
    - Ты когда-нибудь была в Ленинграде? – вдруг спросила Наташа
    - Нет, не была, - тихо ответила Ольга. Ей казалось, что вся её жизнь прошла у железной дороги. Она проводила последний вагон уходящего поезда и побрела к мосту.

    18
    Андрей, наверное, ещё спал. Ольга сняла туфли, сунула ноги в свободные тапки без задников и тихонько прошла в комнату. Ей почему-то захотелось включить телевизор. Пока разогревался экран, она поправила покрывало, взбила подушку и легла. Показывали передачу про животных. Дикие фламинго топтались в тёплой воде, трогали друг друга клювом, а потом махали крыльями, разбегались и взмывали ввысь, в безоблачное африканское небо. Приятный мужской голос неспеша говорил:
    - Самки розовых птиц очень верные. Часто они остаются со своим спутником на всю жизнь. В одиночестве фламинго приходится трудно. Если птица отбилась от стаи, она непременно погибнет...

    Июль – декабрь 2007 года

    Код для вставки анонса в Ваш блог

    Точка Зрения - Lito.Ru
    Родион Вереск
    : В погоне за фламинго. Повесть.
    Повесть Родиона Вереска достойно продолжает классические для русской и постсоветской литературы традиции.
    01.03.09
    <table border=0 cellpadding=3 width=300><tr><td width=100 valign=top></td><td valign=top><b><big><font color=red>Точка Зрения</font> - Lito.Ru</big><br><a href=http://www.lito1.ru/avtor/veresque>Родион Вереск</a></b>: <a href=http://www.lito1.ru/text/64456>В погоне за фламинго</a>. Повесть.<br> <font color=gray>Повесть Родиона Вереска достойно продолжает классические для русской и постсоветской литературы традиции.<br><small>01.03.09</small></font></td></tr></table>


    А здесь можно оставить свои впечатления о произведении
    «Родион Вереск: В погоне за фламинго»:

    растянуть окно комментария

    ЛОГИН
    ПАРОЛЬ
    Авторизоваться!







    СООБЩИТЬ О ТЕХНИЧЕСКИХ ПРОБЛЕМАХ


    Регистрация

    Восстановление пароля

    Поиск по сайту




    Журнал основан
    10 октября 2000 года.
    Главный редактор -
    Елена Мокрушина.

    © Идея и разработка:
    Алексей Караковский &
    студия "WEB-техника".

    © Программирование:
    Алексей Караковский,
    Виталий Николенко,
    Артём Мочалов "ТоМ".

    © Графика:
    Мария Епифанова, 2009.

    © Логотип:
    Алексей Караковский &
    Томоо Каваи, 2000.





    hp"); ?>