п»ї Точка . Зрения - Lito.ru. Александра Созонова: Моя душа - радужная амеба. Часть вторая (Повесть).. Поэты, писатели, современная литература
О проекте | Регистрация | Правила | Help | Поиск | Ссылки
Редакция | Авторы | Тексты | Новости | Премия | Издательство
Игры | «Первый шаг» | Обсуждение | Блоги | Френд-лента


сделать стартовой | в закладки | вебмастерам: как окупить сайт
  • Проголосовать за нас в сети IMHONET (требуется регистрация)



































  • Статьи **











    Внимание! На кону - издание книги!

    Александра Созонова: Моя душа - радужная амеба. Часть вторая.

    Вторая часть "ностальгического портрета" - текста, оказавшегося слишком длинным для размещения целиком.

    Редактор отдела прозы, 
    Елена Мокрушина

    Александра Созонова

    Моя душа - радужная амеба. Часть вторая

    Огромная комната рядом с громадой Исаакия в сизом дыму, кожаных креслах и канделябрах. Хозяйка дома художница: на стенах и дверях натюрморты и мужские портреты. Маслом, карандашом, пастелью — реалистически прописанные и почти шаржи. Селиванова уверяла, что, влюбившись в кого-то, тут же принимается его рисовать. А иногда сначала рисует, а после по этому признаку определяет, что влюблена. В числе прочих портрет Вадима, ласковая карикатура: голая, по-турецки скорченная фигура с топорщащейся соломой усов и лицом блаженным и удивленно-бессмысленным. Между большим и указательным пальцем ноги произрастает ромашка. (Вадим бесился и возмущался поначалу: карикатура! – нет, чтобы основательно, чтобы маслом - потом привык, даже стало нравиться.)
    Дюжина мужиков, две-три женщины.
    Хозяйка дома плавно фланирует между гостями, запахнувшись в японский халат с драконами, ленивым движением смахивает со щеки волну густых светлых волос.
    Алка Гримашевская, опершись о чьи-то ноги, полулежит на старом вытертом ковре. Ножкой бокала чертит концентрические круги, склонив свою овечью голову, слушает, что вещает ей очередной кавалер – судя по заляпанным грязью брюкам и непричесанной бороде, опять подобранный где-то на улице.
    Обеденный стол у стены небогат и демократичен. Три свечи освещают разложенные на нем напитки и яства. Кто-то останавливает Вадима за ногу, когда он направляется к столу, чтобы присоединить свой вклад – бутылку сухого. Это Алка, с пола. Вадим ласково треплет хохолок на макушке.
    - А где тот забавный твой паренек? Иннокентий, кажется? Кент.
    - Пропа-ал… - отвечает она нараспев, в своей манере. – Письмо сумасшедшее мне оставил. Кажется, он и впрямь решил выброситься из окна.
    - Кажется или выбросился? – уточняет Вадим.
    Алка рассеянно пожимает плечом. На ней всё тот же заношенный колкий свитер. Отвернувшись, возвращается в беседу со своим кавалером.

    Добравшись со стола и водрузив бутыль, покачиваясь в такт магнитофонному року, Вадим сооружает себе многоярусный бутерброд из всего, что выставлено: шпротин, яичницы, селедки, сыра чеддер. Сооружение рушится, ломти падают на скатерть, но Вадим, не унывая, начинает все заново.
    - Хитер хохол! – бросает ему с усмешкой Влас Сомов, комфортно раскинувший свое большое тело на старинном кожаном диване.
    - А то! Присоединяйся, пока есть. Через пять минут всё расхватают.
    - Будь такой добренький, сделай и мне, - лениво просит Сомов.
    Он перебирает струны гитары, напевая негромким тенорком:
    Навеселе, на дивном веселе
    я находился в ночь на понедельник.
    Заговорили травы на земле,
    запели камни, птицы загалдели…
    - Ой нет, Власушка, ты сам! Вторую пирамиду Хеопса мне не осилить.
    - Тогда откусить дай. Не жмотничай.
    Сомов распахивает огромную пасть, куда влезает чуть ли не треть конструкции.
    Вадим с сожалением провожает глазами уплывшую в чужой рот еду. Но быстро утешается тем, что осталось.
    - Власик! - проникновенно говорит он, прожевав первый кусок. - От одного вида твоей массивной самодовольной физиономии хочется несдержанно захохотать, ткнуть тебя кулаком в плечо и крикнуть: «До чего же, собака, ты всё понимаешь!» Ты мудр, старик.
    - Сынок, - укоризненно говорит Сомов, стряхивая с подбородка крошки, - я скоро устану тебе повторять, что мудрость есть спокойный, остановившийся ум. А я движусь. Колеблясь и спотыкаясь.
    - Вот только куда-а? – Вадим подмигивает и отходит.

    Останавливается напротив одной из картин Селивановой. Она проста и символична: длиннокудрый и длинноногий юноша мечтательно поднес к лицу цветок, наслаждаясь. Лепестки цветка разноцветны и переливчаты, краски стекаются к ним отовсюду: с оранжевой полосы заката… с блеска ручья… со струйки крови, что течет из перерезанного горла женщины. Под рисунком надпись «Поэт».

    - Вадька! – рыжий пылкий Стасик Семенов хватает его за рукав и тянет в угол комнаты, в кружок каких-то незнакомых людей. Смотрит просительно и влюбленно. – Вадюшка! Прочитай тот свой стишок помнишь? Автопортрет. «Моя душа – радужная амёба»…
    - Моя душа – радужная амёба, - послушно повторяет Вадим и замолкает.
    - Забыл?!
    - Нет, просто всё остальное, кроме первой строки, дрянь.
    - Не дрянь! – возражает Семенов.
    - Дрянь, - скорбно упорствует Вадим.
    - Ну, хорошо, - сдается Семенов. – Тогда покажи им свое умение за две минуты написать сказку на любую тему.
    Вадим морщится, но Семенов липок и неотвязен.
    - Тема? – Он оборачивается к народу. - На какую тему ему писать?
    - Сказку о пучеглазом дерьме, - бросает с дивана Влас Сомов.
    Он перестал мучить гитару, зато тяжело обнимает сидящую рядом худенькую барышню в очках.
    - Вадю-юш! – радостно возглашает Семенов. - Сказку о пучеглазом дерьме! Пожалуйста!
    Уныло и покорно приняв протянутую ручку, Вадим пристроился на широком подлокотнике кресла и застрочил, не поднимая головы. Спустя полторы минуты, вернул ручку и принялся декламировать:
    - Жило-было пучеглазое дерьмо. Когда оно проходило по улице, обязательно кто-то кричал: «Эй, дерьмо пучеглазое! Э-эй!..» А когда оно плюхалось с разбега в голубую едкую воду бассейна, все веером, словно птицы, расплывались в разные стороны…»
    Не дослушав, Сомов зашелся хохотом на своем диване. Семенов зааплодировал.
    - А теперь мне ручку, - велел Сомов. – И листочек. Впрочем, напишу прямо на твоем: рецензия на сказочку, в которой будут отмечены поднятые автором болевые проблемы некоммуникабельности, экзистенциального ухода в себя и засилье всякого рода симулякров, приводящее к разрушению целостности ментальной парадигмы…

    - Кем бы я ощутил себя в жизненном бульоне? - переспросил Вадим, уже в другом конце комнаты. Его окружало три-четыре человека. Его всегда кто-то окружал. - Ну, на мясо я не претендую. Пожалуй, пряности. Придающие всему терпкость и остроту...

    На свободном пятачке паркета танцуют двое. Длинный сутулый Гоша Кикладзе тесно прижался к партнерше, зарывшись щекой в ее прическу. Не отрывая глаз, за ними следит с дивана Анжелка, та самая, с которой совсем недавно Гоша токовал в Сайгоне.
    - Томно они танцуют, правда? – спрашивает она Стасика Семенова, втиснувшегося на диван рядом с ней. – Томно, развязно и ласково.
    - Ты бы хотела, чтобы они танцевали сурово? – интересуется Семенов.
    - Я бы хотела… - Анжелка прищурилась, размышляя. – Действительно, чего бы я хотела? Наверное, чтобы он развинтился окончательно, распался по всем своим шарнирам и винтикам. А она чтобы подбирала их с пола, роняя, не в силах собрать…
    Семенов хохотнул.
    - Из тех, кто меня не любит, я делаю игрушки, - объяснила Анжелка, погрузив пальцы в копну медных волос и пошевелив ими.
    - А кто тебя не любит? То есть, - Семенов путается,- ты хотела сказать, кто перестает любить?
    - Да, именно, - Анжелка кивает.
    - И кто перестал? Гошка?
    - Раз он танцует с… этой. И теперь он, знаешь, кто? Бессмысленная желтая такая лягушенка. Пластмассовая. Из тех, что вешают в детских колясках.
    Семенов надувает щеки и оценивающе рассматривает томного, сомнамбулически двигающегося Гошу. Переводит глаза на Анжелку.
    - По одному из древних дикарских верований, — значительно произносит Анжелка, погладив соседа по виску, - блеск звезды, в которую переселяется душа после смерти, состоит из блеска глаз съеденных за жизнь людей...

    Оторвавшись от всех, хватающих его за локти и горячо бубнящих, Вадим выскальзывает на коммунальную кухню, ночную, пустую. Она так же огромна, как и комната Селивановой. Тусклая лампочка без абажура наводит ассоциации с тюремной камерой.
    Задрав подбородок, рассматривает потолок, на котором зигзаги копоти образовали авангардистское полотно. Медленно двигаясь задом наперед, наталкивается на чьи-то колени. И в кухне он не один! Молчаливый Сакерин, сидящий на подоконнике, приветствует его понимающей усмешкой.
    Вадим пристраивается рядом.
    - Понимаешь, - говорит он, - какое-то странное состояние. Словно нахожусь внутри полотна Босха. И все вокруг – его ожившие персонажи.
    - И ты тоже?
    - И я. Чем я лучше?
    - А я просто решил посидеть один. Устал от слов.
    - И я устал. Язык устал вырабатывать звуки, а глаза – с понимающим выражением взирать на очередного разглагольствующего перед тобой идиота.
    Углы еле освещенной кухни завалены старой рухлядью. Над плитой на стене ржавые подтеки.
    - Слова, слова… Слова должны быть либо горячие, либо новые. Могу выносить теперь только такие. Горячие – когда видно, что чувак живет на пределе, так, что и меня захлестывает своей жизнью: бешенством ли, любовью, удивлением. Или новые. Сам понимаешь, Вадьк, - Сакерин виновато улыбается, - как редко мы их слышим. И произносим.
    Вадим скорбно кивает.
    Взрывы шума и музыки обрывками долетают до них, когда кто-нибудь, входя или выходя, открывает дверь комнаты.
    Вадим распахивает окно. Под ним живет незатухающей ночной жизнью Исаакиевская площадь. Проносятся автомобили. Редкие фигуры, закутанные в плащи и дождевики, проходят, спеша или прогуливаясь под мелким дождем.
    Вадим прищуривается с недобрым заострившимся лицом. Под его колдовским взглядом фигуры зловеще трансформируются, походка становится судорожной или вкрадчивой, очертания тел меняются… и вот уже не люди внизу, а существа с полотен Босха. Бррр… Аж самому стало страшно. Вадим моргает несколько раз и отодвигается от окна.
    Сакерин смотрит вопросительно.
    - Что-то ты исчез совсем, Сакерин? – спрашивает Вадим. – Полгода, как не видел тебя нигде.
    - Да я и сейчас сам не знаю, зачем здесь появился.
    - Вылез на свет божий из своего подвала?
    - Почему подвала?
    - Да котельные ваши все в подвалах находятся, разве нет? Заходил как-то к одному твоему коллеге: духота, тусклая лампочка, гудит со всех сторон и комары, представляешь? Огромные, отъевшиеся. В марте месяце. Он говорит: у него круглый год комары, потому что тепло и влажно.
    Сакерин кивает.
    - И у меня такого добра навалом. Хоть и не подвал.
    - И сам бледный такой, бледно-зеленый. Как житель подземелья.
    - Ты как будто злишься или злорадствуешь?
    - Злюсь, - соглашается Вадим, подумав. – Потому что общего языка мы с ним не нашли, с приятелем этим. А когда-то дружили, на одной волне барахтались. Говорил со мной как представитель истинной культуры с коньюктурщиком, фигляром на потеху публике.
    - Наверное, в чем-то он был прав?
    - Ах вот как! – Вадим запрокинул голову, злясь. – И в чем именно?
    - Скольким своим песням ты наступил на горло?
    - Ни одной. Пишу то, что хочется.
    - Детские сказочки?
    - В сказках, между прочим, заключена немалая мудрость. Но и взрослое есть – повестушка о детстве. Обещают в «Литучебе» напечатать.
    - Ладно, может, я и неправ. Может, ты исключение. Уникум.
    - Ничуть. Сомов вон тоже пишет, что хочет. Еще пяток фамилий назову. Надо?
    - Не надо.
    - Ах, не надо?! – Вадим перешел в наступление. – Тогда я о вашей братии кое-что скажу. То, что журнал ваш машинописный, самиздатский, который мне – на пять дней только! – с величайшими предосторожностями упомянутый приятель дал на руки, то, что половина его таким языком написана, каким любой продажный официальный писатель постеснялся бы писать – это о чем-нибудь говорит?
    - Говорит.
    Вадим яростно встряхнул головой.
    - Да бог с ним, с языком! Вы сами такие же мрачные и сырые, как места вашего обитания. Носители высокой духовности, бескорыстные подвижники культуры: каждый второй запойный алкоголик, каждый третий месяцами не вылезает из психушки, жены ваши – как минимум третьи-четвертые по счету – то и дело кончают с собой, от горсти таблеток до полета с шестого этажа!..
    Сакерин болезненно морщится, но Вадим не дает ему возразить.
    - …А ваши вечеринки и праздники? Кончаются непременным побоищем, особенно если в гостях Ее Величество гениальная Поэтесса, которая слышать не может, если при ней похвалят чьи-то стихи, воспринимая это как личное оскорбление и карая всем, что попадется под руку. А если ее нет, ее роль играет другая дама, менее гениальная, но столь же психопатичная. И это лучшие представители российской словесности? Бесовщина сплошная…
    Сакерин встает, поворачивается к окну.
    - Светает уже. За Исаакием небо порозовело.
    - Что-то распсиховался я, как дурак, - остывает Вадим.
    - Бывает.
    - Пишешь, наверное, много сейчас? Свободного времени в котлах навалом.
    Сакерин отрицательно поводит головой
    - Пишу мало. Трудно стало писать.
    - А что так?
    - Понимаешь, я слышу слово, оно живет у меня в голове. А перенесенное на бумагу – умирает. Получается цепочка трупиков. Не хочу.
    - Но немножко они все-таки живые?
    - Не знаю. У кого-то – может быть. А как ты, Вадим? Я, признаться, напечатанное официально не читаю давно, не слежу. Когда-то страшно тебе завидовал. Когда начинали вместе в лито у Дара. Помнишь?
    Вадим кивает.
    - Лестно, конечно. А чему ты завидовал?
    - Ты со словами общался, как юный бог с безделушками природы, только что им сотворенными. Купался в них, играл. Но главное, сила какая-то за всем этим стояла – потенциальная, чистая, страшная сила.

    - Вадю-юш! – на кухню ворвался рыжий Семенов. – А ну-ка, пошли скорей! Кое-кто сомневается, что последний шлягер, который часто сейчас по радио крутят, на твои слова написан. Пошли, докажем им! Раскроешь секрет псевдонима.
    - Какой шлягер? – спрашивает Сакерин.
    - Да на тему нелегкого труда шахтеров. Припевчик там такой зажигательный: «Ох, не легок уголёк!»
    - Да пошел ты!.. – с неожиданной злобой обрывает Вадим.

    Пасмурную хмурь за окном усугубляла пелена сигаретного дыма, растекающаяся по комнате. Хозяйка дома Селиванова и Вадим пили кофе, пристроившись на углу стола с хаосом остатков от пиршества. Гости разошлись, только на диване посапывал перебравший до невозможности мягкой транспортировки Гоша Кикладзе, заботливо укрытый пледом.
    - А у меня очередная драма, - пожаловалась Селиванова. – Можно, поплачусь в жилетку?
    Вадим покосился на лацкан фирменного замшевого пиджака.
    - Слушай, жалко: краска с ресниц стечет, запачкает.
    Селиванова фыркнула.
    - Скотина ты эгоистичная. Впрочем, за то и люблю.
    - Нет, я готов тебе посочувствовать, но визуально. Мужик сбежал? Который по счету?..
    Селиванова поискала сигарету в валявшихся на столе пустых пачках. В одной из трех что-то еще осталось. Закурила.
    - Ладно, давай о высоком. Давай о поэзии…

    - …Да, Вадим, поэтическая жизнь требует предельного существования – на грани самоубийства, - Селиванова глубоко затягивалась, прикрыв глаза воспаленными от недосыпа веками. – Которое и происходит в каждом отдельном стихотворении. Ты помнишь, какие стихи были у Сакерина? Супруга моего бывшего и незабвенного? Прямо-таки самоубийственные стихи.
    - «Когда-нибудь я вырасту до неба и буду говорить с Тобой на равных», -процитировал Вадим.
    - «Как с братом брат после годов разлуки, недоуменья и непониманья…» А потом жизнь у него пошла ровная, умирать перестал – и стихи кончились.
    - Это когда с тобой разошелся, что ли? Ты умирание обеспечивала? А стихи кощунственные. Хоть и сильные.
    Селиванова неопределенно усмехнулась.
    - А я думаю, всё проще: в котлах не до стихов, - предположил Вадим. – Уныло там очень. Света божьего не видно. Бледно-зеленым стал, как проросшая картошка. На кухне с ним пообщались маленько: устал, говорит. От слов.
    - Да что ты так на них? - поморщилась Селиванова. – И там прекрасные стихи люди пишут. Не дает тебе покоя вторая культура. Чересчур болезненно на нее реагируешь.
    Вадим погрыз лоскуток апельсиновой корки.
    - А все-таки хорошо, что мы с тобой дружим, - заключил он. – Поговорить можно. И даже понять друг друга. Иногда.
    - Что ты. Какая же это дружба? – удивилась она.
    - Отчего же? Кому и не быть друзьями, как бывшим любовникам?
    - Бывший любовник не друг, но и не чужой человек, в этом ты прав, Вадик. К нему можно относиться по-разному: с благодарностью, либо со светлым цинизмом. Смотреть, как на кожуру от съеденного плода, как на затейливый сувенир в память об экзотическом путешествии. Как на оставившую тебя тяжелую болезнь, наконец. Но при всём этом он свой человек. Любя многих, тем самым увеличиваешь количество родни и, соответственно, тепла, что посылается тебе космосом.
    - За тобой, подруга, надо записывать! – восхитился Вадим.
    - Записывай. Мне не жалко.
    - Врешь! Ты же сама пишешь.
    - А! – она махнула рукой. – Любительщина. Графомания.
    - Хотел бы я, чтобы у меня была жена, щебечущая подобные вещи. Скажем, за мытьем посуды или натирая паркет.
    - Ну! Все бы хотели.
    Селиванова поднялась и стала сгребать в угол стола грязные тарелки и пустые бокалы. Вадим принялся помогать
    - Живописный какой развал, - заметил он, приостановившись. – Вот эти томатные подтеки на скатерти в сочетании с зеленью пустых бутылок… Мягкие горки пепла… Даже убирать жалко. Оставим так, Ир?
    - Лень убирать, так и скажи. Эстет проклятый. Я тебя не задерживаю, метро уже заработало, - плавно покачиваясь, Селиванова вышла, нагруженная посудой.

    * * * * *

    Две фигуры, маленькая и большая, бродят по двору больницы. Расходятся, сходятся, раскачиваются и притоптывают, взявшись за руки. Маленькая фигура в желтом дождевике и нахлобученном на голову капюшоне. Время от времени они дружно задирают головы и смотрят на окно на третьем этаже.
    Славик задирает голову так сильно, что капюшон падает. Переминается с ноги на ногу в ярких резиновых сапожках.
    Наконец за стеклом появляется женская фигура в халате, оживленно говорящая руками. Семен непонимающе пожимает плечами.
    - О господи, да как же им объяснить-то, - волнуется женщина. – Придется писать…
    Она исчезает и возникает спустя минуту. Прикладывает к стеклу листок с крупно выведенными буквами: «ОНА НЕ ВСТАЕТ».
    Две фигуры, развернувшись, медленно покидают двор.
    Семен неуклюже обнимает сына за шею, натягивает ему капюшон. Славик понуро выскальзывает из-под его рук. Мотнув головой, бредет в двух шагах от отца, печально и самостоятельно.

    В узкой, похожей на пенал комнате, дышащей холостяцким неуютом, Семен рассказывает сыну сказку:
    - …Поженились они, значит, после всех этих передряг. И стали жить-поживать. До самой старости.
    Славик лежит на широкой тахте под одеялом, широко открытыми глазами смотрит перед собой.
    - А дальше?
    - А дальше всё.
    - Что-то очень короткие у тебя сказки, папа. Никак под них не заснуть.
    - А может, тебе просто спать не хочется?
    - Не хочется…
    - И есть не хочется, и спать не хочется… Что-то совсем раскис у меня мужик.
    Семен неуклюже треплет сына по носу. Слишком сильно, так, что тот морщится и отворачивается.
    - Ну… ты спи давай, - просит Семен.

    Агафья Ивановна возится у плиты на кухне, передвигая кастрюли и сковородки.
    - Может, кисельку, Семен? – жалостливо спрашивает у вошедшего соседа. – Кисельку свеженького попьет?..
    Семен безнадежно машет рукой.

    * * * * *

    Телефонный звонок прокатился по квартире.
    Вадим выскочил в коридор и снял трубку.
    - Да-а?
    - Привет.
    - Привет. – Секундное молчание узнавание. – А-а… Это ты, Динок?
    - Это я. Очень долго тебя не видно было и не слышно. И я решила позвонить.
    - Как долго? Да брось ты: совсем недавно я был у тебя.
    - Три недели назад.
    - Три недели?! Да… это долго. Ну, как ты? Что нового?
    Голос у Дины сдавленный, потому и не сразу узнал. Видно, ей трудно и страшно было решиться на этот звонок. Вадим всегда звонил сам. И никогда промежутки между их встречами не превышали четырех-пяти дней.
    Да, финалы отношений она плохо переносит, бедняжка. Совсем плохо.
    - Что нового? Сейчас, дай подумаю… - Самое трудное – начать, а потом, после двух-трех фраз голос начинает литься свободно, со знакомыми переливами иронии, беззащитности и смеха. – Да, я остриглась на днях. Совсем-совсем. Я не блондинка больше: все осветленные волосы обрезала, остались отросшие, темные, у самых корней.
    - Да что ты?! Ну, у тебя и вид, должно быть – сногсшибательный. Надо срочно на тебя посмотреть.
    - Даже срочно?
    - Через час на обычном месте. Идет?
    Змея эта Дина. Ласковая черная змея, вползшая в душу и свернувшаяся там клубком. Стоило ей напомнить о себе своим трудновыносимым голосом, как сразу потянуло. И это после трех недель тишины и спокойствия.

    - Выглядишь просто отлично! Неужели сама себя стригла? В парикмахерской с тебя содрали бы рублей восемь за такую причесочку.
    Круглые черные глазищи на мальчишечьей голове. А рисунок шеи какой обнаружился… Особенно, где шея переходит в затылок.
    - Знаешь, Вадька, по древней мифологии острижение волос означает замещение самоубийства. Да-да. Волосы - часть тебя. Остригая их, откупаешься ими от смерти. Часто замещает целое.
    - О, боги мои. Меня только на днях перекормили самоубийствами: зачитали толстенный трактат. Помилуй!
    - Кто перекормил?
    - Неважно. Но ты мне не заливай! Я-то знаю, что это ты к каникулам готовишься. Небось в Коктебель поедешь?
    Дина ничего не ответила.
    - Динок! Может, в бар какой-нибудь зайдем? Или в гости? Вчера рассказик мой взяли в «Костер», так что я богат, как Крез. Можем шикануть и взять по два коктейля.
    - Тогда в бар!

    Они свернули с набережной Васильевского на девятую линию.
    В полутемном и почти пустом баре Вадим долго выбирал столик.
    - Давай сюда. Не на это кресло, рядом: здесь на тебя будет падать зеленый свет, а ты и так выглядишь, как утопленница, когда злишься. Пусть лучше я буду зеленым. Как ты там писала: «Как болотная фея в переливах проросшей пшеницы…»
    Вадим сходил к соседнему столику прикурить и вернулся.
    - Как ты сегодня? Выспался?
    Дина вертела в руках бокал с коктейлем, играя плавающей в нем абрикосиной.
    - Сегодня? – Вадим подумал. - Выспался. А вот вчера нет – тоже в гостях был, и тоже суматоха пустая, но, к счастью, не на всю ночь.
    - У Селивановой?
    - Нет. Но лица примерно всё те же. Вечный бессмысленный круговорот. Меня там на кухне графоманка одна достала. Читала, читала, пока я совсем не обалдел. За рукав вцепилась, не вырваться. Одна строчка врубилась в память, словно вытесали кайлом: «Стою столбом, пуская пыль в глаза». Здорово? Я даже подумал: а вдруг она и не графоманка вовсе? Иногда трудно отличить графоманию от своего, непонятого для окружающих языка.
    - Сильная строчка. И как потом у тебя с этой графоманкой… разворачивалось?
    Вадим вздохнул.
    - Знаешь, Дин, будь я помоложе и повосприимчивей, ты могла бы нагонять на меня жуткую тоску. Серьезно. У тебя это неплохо получается. Когда мне было лет двадцать, я еще мог, поссорившись с девушкой, впасть в глубокое горе. Но я научился из него выходить. И знаешь, как? Я уходил на природу. Лечь на землю, уткнуться носом в траву, поплакать, поскулить, как щенок, потерявший маму. Когда слезы впитываются не носовым платочком, а теплой влажной землей – это черт знает как живительно.
    - Экс-любимый, - тихо пробормотала Дина.
    В красном сиянии лампы лицо ее казалось загадочным и погруженным в себя.
    - Что?
    - Я говорю: «экс-любимый», «экс-любимая» - разве это не абсурд?
    - «Не называй любимых имена, была и есть любимая одна. А имена ей разные дают. – Ну, здравствуй! Как теперь тебя зовут?» Это не я сказал: Ширали. Но все равно хорошо.
    - Не хотела бы я быть девушкой этого Ширали.
    - А мы с ним в этом пункте похожи. Знаешь, Динок, ты только не обижайся, ты ведь знаешь, как я тепло к тебе отношусь…
    - О да. Порой ты смотришь на меня такими добрыми и мудрыми глазами, что мне кажется, ты мой дедушка. Которого у меня в жизни не было. Такой, знаешь, пасечник или лесник.
    - Внученька, - ласково пробормотал он и облизнул сладкие от коктейля усы. – Птиченька моя… Но ты не дала мне закончить мысль. Вся твоя беда в том, что тебе нужно протянуть свои ручки… Кстати, тебе никто не говорил, что у тебя очень красивые, изящные руки?
    - Говорили. Один однокурсник сказал, что они похожи на разветвления аксона.
    - Аксона. Сразу видно, биолог… Так вот. Протянуть изящные цепкие ручки и ухватить. Себе. Своё! Какая разница, чужой или свой? Чужой не кинется тебя кормить, спасать, ублажать в постели или успокаивать, но зато, проходя мимо, не соприкасаясь, может бросить такой взгляд, от которого будет хотеться петь много дней. Или от него повеет таким дыханием грации и свободы… Неужели можно любить только тот цветок, который сорвал и поставил у себя дома в банке?
    Взгляд его и в самом деле был мудрым и всё понимающим, по-стариковски.
    Вадим протянул руку и погладил ее ладонь, мертвой рыбкой лежащую на столе.
    - Я художник, Дин. Для меня это главное. Все остальное, и личное в том числе – на заднем плане. А знаешь, какой предел самовыражения для художника?
    - Какой? – тускло спросила она.
    - Как сделал один японец: расстелил на асфальте бумагу и сиганул на нее с пятнадцатого этажа. Получилась картина.
    Она хотела что-то сказать, но подавила в себе.
    - Кстати, насчет цветочков. Мы тут с Власиком Сомовым ходили в поход на байдарке, с ночевкой. Помнишь Сомова? Я водил тебя к нему в гости. Питерский мэтр, мастер.
    - Помню. Он еще очень плотоядно на меня смотрел.
    - Скажи спасибо, что не щупал. Однажды он прямо в моем присутствии принялся щупать за коленку девушку, с которой я пришел. Софка, его жена, смотрит сквозь пальцы: у них очень свободные отношения. Но я не о том. Влас предлагал, чтобы мы поехали вчетвером, на двух байдарках: я взял тебя, а он Машку, свою недавнюю пассию, медсестричку. Ты ему понравилась, кстати, хоть и молчала весь вечер, как сыч. Он даже сказал, чтоб я ему твой телефон оставил – на случай, если мы разбежимся.
    - Гадость.
    - Ну, это ты зря. Он не Ален Делон, но в мужчине такие вещи искупаются талантом. Но ты меня вечно сбиваешь. Я подумал над его предложением и отказался.
    - Почему?
    - Сама не догадываешься? Его Машка, кровь с молоком, без комплексов, без извилин, почти без одежды, похожая на Танюшку Догилеву… и ты? Неслабый диссонанс бы получился. Я – ладно, я привык к твоим перепадам настроения, но зачем Влаське отдых портить?
    Вадим повернулся к соседнему столику, привлеченный возгласами: молодой парень нечаянно задел локтем бокал с коктейлем и тот выплеснулся прямо на брюки его спутницы. На белой ткани расплылось малиновое пятно. Багровый юноша бормотал извинения, хватался то за соль, то за носовой платок. Девушка же смеялась, уверяя, что ничего ужасного не произошло.
    - Вот, - Вадим повернулся к спутнице. – А если бы я сейчас залил коктейлем твои новенькие джинсы? Ты бы не смеялась, нет.
    - Конечно. Посмотрела бы взглядом убийцы.

    Вадим склонился над письменным столом. Из-под шариковой ручки на бумагу выбегали буквы, сцеплялись в слова, выстраивались в строчки.
    Вадим писал сказки.
    Шелестя, на белый листок выползали огромные черепахи с узорными панцирями. Шуршал песок, ветер перекатывал по нему желтые волны, круглые кокосовые орехи падали наземь с верхушек пальм, раскрывались с таинственным позваниванием…
    Вадим отложил исписанный листок и взял другой.
    На него обрушилась пенная струя водопада. Кипела, играла, билась…
    На третий листок выбежала странная птица – высокая, с жилистыми ногами и длинной облезлой шеей, с потрепанными крыльями, которые она, бегая взад-вперед, заламывала в отчаянье.
    Вадим посмеивался, глядя на ее мельтешение. Когда птица хотела броситься с края листа вниз, он перекрыл ей путь ладонью.

    В дверь постучали.
    - Заходи! - пригласил Вадим.
    - Извини, что помешал. Вот, - Семен протянул рукопись. - Спасибо.
    - Прочитал уже? Ну, и как?
    Семен пожал плечами и взялся за ручку двери.
    - Спасибо, - повторил он.
    - Да ну… - разочарованно протянул Вадим. - Сказал бы что-нибудь. Мне же интересно.
    - Да я думаю, что поумнее меня тебе что-нибудь скажут.
    - Сказали уже. Многие сказали. Голявкин тепло отозвался, между прочим. Но мне интересно мнение таких, как ты. Большинства. А оно редко доходит.
    Семен открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал.
    - Славка как? – спросил Вадим.
    - Что – как?
    - Как настроение?
    Семен глянул на него, не ответив. Губы тронулись непонятной усмешкой. Резче, чем нужно, рванул на себя дверь.

    * * * * *

    Вадим беспечно брел светлым июньским вечером по Невскому в обнимку с девушкой: крашеной блондинкой в кожаной мини-юбке, с блестящими от яркой помады губами.
    Навстречу шла Дина. Она только посмотрела на них, даже не замедлила шаги, но Вадима словно что-то толкнуло в грудь. Он проводил ее глазами.
    - Знакомую встретил? – спросила девица.
    - А? Да нет: стрижка понравилась. Стильная. Тебе бы пошла.
    - Шутишь? – девица горделиво встряхнула осветленными лохмами. – Я свои пять лет растила.
    - Ну что, ко мне? Или еще погуляем?
    - А ты далеко живешь?
    - Две остановки на метро.
    - Квартира отдельная?
    - Коммунальная.
    Девица сморщила накрашенную мордочку.
    - Уж какая есть. До этого жил в двухкомнатной вдвоем с маман. Поверь: сейчас ощущаю себя намного свободнее.
    - Да уж ладно. Уговорил. А выпить что-нибудь найдется?
    - А мы по дороге купим. Опять забыл, как тебя зовут. Римма?
    - Инна. Такой молодой, а уже склеротик.

    Вадим поднялся с тахты и, как есть, обнаженный, подошел к окну, за которым белесая ночь плавно переходила в утро. Розовели облака на востоке. Пищали, свистели и щелкали ранние птички.
    - Римма, ты только не обижайся…
    - Инна, - поправила девушка, вольготно раскинувшаяся на подушках.
    - Прости. Не обижайся на мой вопрос: ты проститутка?
    Инна резко села.
    - Ты что несешь?! Я что, валюту с тебя потребовала?
    - Не потребовала, – Вадим повернулся к ней. – Но иногда проститутки спят даром: если паренек понравился. Думаю, это наш случай, - он улыбнулся, ласково и с хитринкой. – Я вовсе не хотел тебя обидеть. Не вижу ничего плохого в этом занятии. У меня есть подружки: весь год работают манекенщицами в Доме Мод, а в отпуск едут в Ялту или Юрмалу – и вот там-то начинаются настоящие заработки. Отличные девки, хорошие товарищи: и деньгами выручат, если что, и переспят с тобой, абсолютно бескорыстно, если на тот момент в личной жизни передышка. Мне показались знакомыми некоторые приемчики, потому и спросил. Не обижайся!
    - Козел! – девушка принялась натягивать трусики. – Я нему со всей душой, а он…
    - А я к тебе и со всей душой, и со всем телом! Не самым плохоньким, между прочим. У тебя часто бывали мужики, которые могут пять раз за ночь? А? То-то.
    - Бывали и больше, - буркнула она, потихоньку остывая.
    - Так и у меня это не рекорд. Рекорд, знаешь, какой: восемнадцать раз. Но это за целые сутки. Ни разу не выходили из номера, только в туалет и в душ.
    - Поспорил, что ли?
    - Нет. Просто понял, что человеку это надо. То ли мужика долго не было, то ли драма какая, я не вдавался. Давай, чтобы загладить свою вину, я тебе коктейль какой-нибудь сногсшибательный сварганю? Вино мы не все вылакали, в холодильнике остатки водочки есть. Еще чего-нибудь поищу типа фруктов или корицы.
    - Давай. Заглаживай!
    Вадим двинулся к двери.
    - Ты хоть накинь что-нибудь!
    Он махнул рукой.
    - Ночью там никого не бывает!

    Но он ошибся. Когда в поисках корицы Вадим открыл шкафчик соседки, был застигнут за этим занятием Агафьей Ивановной, непонятно зачем притащившейся на кухню в четвертом часу ночи.
    - Соль ищу, Агафья Ивановна! Извините, что без спросу. Сухарики черные грызу, а посолить нечем… - он нагнулся, всматриваясь в недра шкафа, чтобы ненароком не пересечься с соседкой взглядом.
    Старушка смутилась до слез и тремора рук.
    - Соль же в банке, Вадик, ты же знаешь… А я корвалолчику пришла накапать, что-то прихватило меня…

    Вернувшись в комнату, Вадим водрузил на стол мутноватый напиток в литровой банке.
    - Попробуй, что получилось. Без корицы – соседка меня застукала, когда рылся в ее шкафчике, а своей нету. Зато выжал туда половинку лимона.
    - Соседка тебя застукала в таком виде? – Инна прыснула.
    - Нормальный вид. Думаю, она навидалась голых мужиков за долгую жизнь.
    Инна отпила маленький глоточек и сморщилась.
    - Что, вылить?
    - Да ладно уж. Раз другого ничего нет… А ты наврал мне, Вадичка. Никакой ты не писатель.
    - Почему?
    - Не живут писатели в коммуналках. И не воруют у соседей корицу. Ты, наверное, тунеядец. Самый обыкновенный.
    - Ну, пусть будет тунеядец. Мне, собственно, по фигу, кто и кем меня считает.
    - Да нет, просто врать не надо. Ты симпатичный, с тобой любая и так пойдет, даже если честно скажешь, что тунеядец.
    Вадим рассмеялся.
    - Спасибо за комплимент! А знаешь, познакомлю-ка я тебя с Власиком Сомовым. Вот кто настоящий писатель, в твоем понимании! Трехкомнатная на Фонтанке. Каждые два года – книжка в «Лениздате».
    У Инны загорелись глаза.
    - Познакомь! Не обманешь?
    - Только он женат.
    Девушка поморщилась.
    - Я так и думала.
    - Но это ничему не мешает. Его жена Софка всё ему разрешает, и он ей тоже. У них очень прогрессивные отношения.
    - Что-то мне не верится в такие отношения. Сдается мне, и про этого писателя ты всё врешь.
    - Не вру. Я совсем молодым с ним познакомился, пять лет назад. Книжку его прочел и офигел. До этого я только Пруста с такой силой почитал. Мне даже прозвище дали в лито – Пруст. Теперь Пруст пододвинулся и рядом с ним – Сомов.
    - А кто такой Пруст?

    * * * * *

    Дина откупорила бутылку коньяка. Налила половину бокала, медленно выпила. На столе перед ней стояла зажженная свеча в стакане вместо подсвечника, рядом листок бумаги и ручка.
    Перед глазами маячила одна и та же картинка: Вадим, беспечно вышагивающий по Невскому в обнимку с девицей. С чужой девицей, отвратительной и вульгарной. Не с ней.
    И ничем не убрать, не стереть, не убить эту картинку.
    Она налила еще. Завела любимый «Пинк Флойд».
    Отвратительная картинка сменилась другими: плавно потекли воспоминания об их недолгом романе. Начиная со дня знакомства в декабре на конференции молодых литераторов, что проходила в уютном особнячке Дома Писателей.

    … Дина среди остальных юных писателей праздновала окончание конференции в баре. Было ей не особо весело: стихи разругали. Жестоко, безжалостно. Разделить ее грусть подсел к ней за столик молодой прозаик – она выделила его в первый же день из всей толпы, и теперь обрадовалась, что и её особа чем-то его привлекла. «Разругали стихи? Как можно разругать стихи такой девушки? Какие б они ни были. Такая девушка – сама воплощенная поэзия. Он просто старый маразматик, Глеб Устинов, забудьте про него».
    У него были сухие и мужественные черты лица, впалые щеки, прямые соломенные волосы и усы. Глаза – из-за которых, главным образом, она и влюбилась – серые, в мелких морщинках в уголках век, очень добрые и мудрые. Словно бы понимающие про нее всё. И про других тоже.
    Дина влюбилась (нырнула в любовь, упала в любовь – здесь уместнее выражение, принятое у англичан) с первых сказанных им друг другу слов. Потом они оказались у кого-то в гостях, молодые литераторы пили и спорили за столом, а они отключились от всех и всего, смотрели лишь друг на друга и говорили, и целовались… А потом отправились гулять по морозным ночным улицам.
    Никогда, ни до ни после того вечера Дина не испытывала ничего подобного: влюбленность (очарованность, восхитительная плененность) заполняла ее, словно дивная жидкость. Словно тело и душа ее были сосудом. Слушая (он пересказывал эпизоды своей повести о детстве), глядя, не отрываясь, в лицо, она ощущала, как чувство пропитывает ее всю, до кончиков пальцев, до корней волос.
    Если правда то, что она прочитала в одной самиздатской книжке: на том свете люди заново, в своем сознании, переживают лучшие минуты своей жизни – этот разговор в баре Дома Писателей будет в числе самых заветных. Самых прокручиваемых, как любимый фильм.

    … В ответ на сумбурный верлибр, в котором Дина пыталась облечь (безуспешно, естественно) в слова невыразимое ничем чудо по имени Вадька Лозняк, захлебываясь от наплыва эмоций, путаясь в эпитетах, бессильная найти точные, он тоже сочинил экспромтом нечто, что имел наглость выдавать за любовные стихи, посвященные ей. Там были такие строки:

    Свою какашку скарабей
    прилежно катит к вратам рая,
    а мы влетим туда скорей,
    смеясь и радостно играя.

    Бредут задумчиво быки,
    презренье будит в них гордыню.
    А мы бездумны и легки,
    и твой живот похож на дыню…

    Дина требовала изменить последнюю строку, заявляя, что живот у нее вполне стройный и никакая ни дыня. Но Вадька упрямился. Точнее, просто ленился. Он ведь был не поэт, а прозаик. Писал про заек, муравьишек и хохочущих коров.

    … В первый, самый светлый и насыщенный период их романа они встречались обычно раз в неделю и не расставались по двое-трое суток. Дина безбожно прогуливала лекции, благо в их вузе нравы были лояльные и за это не отчисляли. Они просыпались после полудня, и Вадим принимался вслух раздумывать, к кому бы отправиться сегодня в гости, у кого можно реально пообедать или поужинать, а не только попить чайку (приятное общение – в качестве дополнения, само собой). Он был нищ, но как истинный аристократ: в фирменной одежде, с полками, забитыми лучшими книгами.
    Вадим водил ее по своим приятелям: писателям, художникам, актерам, публике для нее новой и увлекательной, и Дина смотрела во все глаза и слушала во все уши.
    Но лучше всего ей было с ним наедине.

    … «Неужели ты такая глупенькая, что не веришь в Бога? – спрашивал он с искренним изумлением. – Атеистка-материалистка?» «Не верю. Как раз потому, что не глупая». Дина не верила в Бога, как девяносто девять из ста ее знакомых и все ее ровесники. Но убежденность Вадима заставляла задуматься: а что, собственно, мешает ей поверить? «Понимаешь, - объясняла она, - я не могу представить себя сотворенной кем-то. Не могу допустить, чтобы какое-то существо в масштабе мироздания было больше и выше меня. Никого нет и не может быть выше. Это гордость разумного существа». «Это гордыня, - Вадим, понимающе кивал головой. – Ты в когтях дьявола». «Да нет же! – пыталась сопротивляться Дина. – И дьяволу я не поклоняюсь. Никому. Никого нет выше». Но Вадим продолжал понимаюше кивать, втолковать ему что-либо было невозможно. «Стоит только открыть учебник биологии, чтобы убедиться: Бог есть. Стоит только рассмотреть какую-нибудь бабочку. Вот смотри! – он подводил ее к оконному стеклу, за которым билась весенняя проснувшаяся муха. – Бабочек еще нет, но даже муха, простая муха, если внимательно в нее вглядеться, убедит тебя, что Создатель существует. Ну, какая же ты маленькая и вздорная дурочка…»
    «Заметь, - говорил он со слабым удивлением и огорчением, - мы с тобой антиподы практически во всех сущностных вещах. К чему бы это?» «Да. Как черное и голубое. Нет, не голубое: радужное».

    … «Я настолько люблю тебя, - сказала она как-то, проведя тихонько пальцами по его векам и белесым ресницам, - что, если бы тебя спрятали за стену, я подошла бы к ней и, кажется, сумела бы ее расплавить…»
    Вадим отчего-то взволновался и громко вскричал: «Не верю!» И, понизив голос, успокоившись, объяснил: «Когда тебя любят, это всегда чувствуется. У меня было такое, когда женщины меня любили, раза два или три. Но не сейчас, нет».
    Наверное, то был тот самый момент, когда отношения, дойдя до пика, перевалили через него и пошли на спад.

    … Стихи, которые разругали на конференции молодых литераторов, Дина показала ему на третий день знакомства. Вадим похвалил: «Необычно, свежо!», даже вспомнил какой-то японский термин, которым можно их обозначить, еще раз обозвал учительствующего поэта Глеба Устинова старым маразматиком, но больше к теме ее творчества не возвращался.
    Дина обиделась. При случае она напомнила ему историю с Ахматовой и Гумилевым. Ахматова только-только стала приобретать известность как поэтесса. Когда кто-нибудь хвалил Гумилеву стихи жены, он с ледяной вежливостью благодарил и добавлял: «Моя жена и по канве прекрасно вышивает».
    Вадим обиделся и сказал, что дело не в этом: просто ему никак не везет на женщин, которые бы понимали, что быть подругой поэта - настоящей подругой! - само по себе очень немало и весьма достойно (видимо, случай Булгакова и Елены Сергеевны - редкое счастливое исключение), а все стремятся самовыразиться, нацарапать на стеклах вечности пусть хиленькое, но своё...

    Наполовину опустошенная бутылка коньяка. Догоревшая свечка. Листок бумаги, исписанный неровными, танцующими буквами.

    * * * * *

    На кухне Агафья Ивановна пытается накормить Славика. Тот сидит над нетронутой тарелкой с гречневой кашей, держа в руке неподвижную ложку.
    - Кушать надо, Славочка. Иначе не будешь расти. Все дети вырастут, а ты останешься маленьким…
    Вадим, вынимая из кастрюльки сварившееся яйцо, включается в ситуацию.
    - Это он зверь теперь такой, который мало кушает. Мало кушает и много спит, да?
    - Разве ж есть такие звери? – укоризненно спрашивает Агафья Ивановна. – Любой зверь должен много есть: чтобы от охотника убежать смог, чтобы зимой ему не холодно было…
    - Есть, - авторитетно заявляет Вадим, очищая яйцо. – Ленивец мало ест и много спит. И потому шерсть у него длинная, зеленая. Разные жучки в ней живут, травка растет, бабочки летают.
    Славик повел в его сторону глазами, но ненадолго. Вновь лицо его стало отрешенным и безучастным.
    Агафья Ивановна погладила малыша по волосам, словно проверяя, не растет ли уже в них травка.
    Порывшись в карманах, Вадим вытащил ключи, отцепил брелок в виде земного шарика на цепочке. Покрутив им, опустил шарик в ложку, застывшую в руке ребенка.
    - Смотри ты, какая штучка… - залюбовалась Агафья Ивановна.
    - Давай, Славик, в других зверей играть, - предложил Вадим. – Ну его, ленивца, он скучный. Давай мы будем две акулы. Огромные, прожорливые, - он страшно ощерил рот, протолкнул в него целиком яйцо и долго жевал, не сводя с ребенка веселых глаз. – Давай соревноваться, кто из нас больше съест и больше вырастет. А кто вырастет самый большой, того все остальные рыбы будут бояться…
    Славик отвел глаза, ничего не сказав. Сполз с табуретки. Молча, шаркая великоватыми ему тапками, покинул кухню.

    - Привет! Не разбудил? А чего голос такой?.. Какой-какой… Хмурый! Ты не рада моему звонку? – Вадим по обыкновению вещал в телефонную трубку бодро и громко. – Раньше всегда была рада. А я вот увидел тебя вчера и решил позвонить. Даже не кивнула, не поздоровалась – прожгла насквозь глазищами, и мимо. А я рухнул на асфальт, испепеленный, и засучил ногами в судорогах… Шучу. Как насчет встретиться?.. Вещи собираешь? В поход на лодках по реке Луге? Ну да, у тебя же каникулы начались. Молодец, не унываешь… Тогда через две недели тебе позвоню, когда вернешься…

    - Напишу-ка я стишок про птицу Ревность, - сказал сам себе Вадим, усевшись за стол и приняв рабочую позу. – «Птицы Ревность и Верность, одинаковы ваши обличья…» Хорошо, но увы: у Мандельштама уже было такое. «Птица Ревность выпила меня…» Бред. «Ревность-птица набросилась на голубую… птицу Счастья… и перья ей повырывала…» Что ж так убого-то сегодня? А потому что жара. Хитрая эта Дина: всегда умеет устроиться. Я тоже хочу в поход на лодках по реке Луге…

    Вадим пронесся по коридору мимо Семена, говорившего по телефону - глухо, с долгими паузами между предложениями. Приостановился на несколько секунд, прислушиваясь.
    - Да, спасибо… Я понимаю, что бабушки любят внуков и хорошо о них заботятся… Но отец ближе бабушки… Зарплаты у меня хватает, жилплощади тоже… Будет ходить в садик… Ну и что, что у вас квартира, а у меня комната? Здесь кухня двадцать пять метров и коридор – на велосипеде можно кататься… Прошу вас приказным тоном со мной не говорить, иначе поссоримся…

    - Индюк! Индюк!.. – с этим криком в прихожую навстречу вошедшему Вадиму внеслась Ларка, десятилетняя дочка Власа Сомова, полная, неуклюжая и очень шумная, с низким гудящим голосом.
    - Какой индюк? – удивился Сомов, впуская гостя.
    - Ты всё напутала. Я обещал тебе прийти с рождественской индейкой. На Рождество! А до него еще целых полгода, – Вадим похлопал по карманам, соображая, что бы подарить ребенку взамен ожидаемой индейки, но ничего не нашел.
    - Ну, какой! Вруша! – разочарованная Ларка убежала в свою комнату.
    - Избалованная она у тебя, - заметил Вадим.
    - А то. Бабка с дедкой растят, ты же знаешь. Мы только на выходные забираем.
    - Софка же вроде не работает? Прости, - тут же спохватился Вадим. – Лезу не в свое дело.
    - Вот-вот, - наставительно произнес Влас. – Сначала своих заведи, а потом лезь с советами.

    - А чего один сегодня, Вадимчик? – разливая по тарелкам суп, спросила Софка, полнотелая хохлушка с пышными формами и настоящей, длинной и толстой косой. – Ты же всегда с девушками к нам приходишь.
    - Девушка уплыла в лодке по реке Луге, - объяснил Вадим, берясь за ложку. – А бабочки-однодневки надоели.
    - Это которая мрачная такая? – уточнил Влас. – Извини, имя забыл. С изюминкой. Но крайне закомплексована.
    - Дина. Закомплексована, и в постели в том числе, но не в этом основная проблема.
    - А в чем? – спросил Сомов.
    - Тебе это действительно важно? – Вадим принялся загибать пальцы: - Пишет стихи, считает себя поэтом, считает себя очень умной, судит, о чем не знает, пассивна в постели, но активна в спорах, тяжелый характер, не любит готовить…
    - Ладно, хватит. Я понял.
    - Еще бы тебе меня не понять! – Вадим жадно принялся за суп.
    - А почему тогда не расстаться друзьями? Прежде не замечал в тебе признаков мазохизма.
    - Пробовал. Не получается отчего-то. Словно приворожила.
    - Похудел, - Сомов бросил на приятеля сочувственный взгляд. – Осунулся.
    - Ем редко. И жара.
    - А ты каждый день приходи к нам обедать, - радушно пригласила Софка. – С тобой веселее. Даже лучше, когда без девушек. Ты не обижайся, Вадимчик, но девушки твои – не высший класс.
    Вадим обиделся, мгновенно забыв только что сказанное.
    - Мои девушки, все, - он подчеркнул последнее слово, - исключительно красивы, а многие даже и умны.
    Влас хохотнул, но развивать тему не стал.
    - Хотя порой такое раздражение нападает – извини, Софка, - что все женщины воспринимаются лишь как бессмысленные влагалища на ножках.
    Софка сильно и больно щелкнула его по темени.
    Вадим ойкнул.
    - За дело получил, - подытожил Сомов. – А Софка моя, знаешь, что учудила на днях? Заявила, что ей хочется вкусить лесбийской любви.
    - А что? – Вадим не удивился. - Я в Крыму на диком пляже приятельствовал с двумя лесбиянками. Они показывали высший пилотаж любви прямо на берегу, при всех. Очень красиво у них получалось: нежные гибкие тела, тонко чувствующие малейший нюанс партнера.
    - Уговорил! – рассмеялась Софка. – Теперь еще мужа уговори.
    Влас бросил на жену притворно грозный взгляд и скрипнул зубами.
    - Ларчик! - звонко окликнула Софка дочь. – Обед стынет! – Понизив голос, добавила: - Надеюсь, при ребенке вы смените тему.
    - Не буду! – донесся детский бас из соседней комнаты. – Индюка нет, а другого мне не надо! Каждый день – суп, суп, суп. С ума сойти можно!
    - Не заводи детей, Вадимчик, - вздохнула с очаровательной и лукавой улыбкой хозяйка дома. – Оставайся всю жизнь свободным и беспечным. А мы тебя всегда накормим, если что.
    - Послушай умную женщину, - поддержал ее Влас. – Не совершай наших ошибок. А как, кстати, твои духовные детишки поживают? А то мы всё о плотском. Семена, которые ты рассыпаешь по свету.
    - Никак, - Вадим отодвинул пустую тарелку. Кивнул на вопросительный взгляд Софки, и та налила добавки. – Ох, спасибо, Софочка, что бы я без тебя делал… В жару не пишется. Давно не помню такого жаркого июня в Питере. Все музы, опять же, разлетелись кто куда.
    - Так и ты бы слетал куда. В Коктебель, в Ялту.
    - И ты, Брут? Знаешь же мою материальную ситуацию. С книжкой в издательстве тянут: недостаточно идеологически выдержана, как я понимаю. А на сказочки в «Костре» далеко не уедешь.
    - А ты отредактируй. Убери, что попросят, исправь, что им глазки режет. Сделай идеологически безупречно.
    - Проституировать предлагаешь? – Вадим недобро прищурился.
    - А это идея! – оживилась Софка. – Я про проституцию. – На бешеный взгляд Вадима объяснила: - Я не про литературную, успокойся! Есть способ прокатиться в Крым и неплохо провести там время. И даже заработать. У нас это веяние только набирает силу, и то втайне, исподтишка, а на Западе давно уже вполне обычное явление. Когда пожилые богатые тетки берут себе молодого любовника и оплачивают все его прихоти.
    - Софка!!! – взревел Вадим, вскакивая со стула.
    - Ой, только не бей! – Софка в притворном ужасе спряталась за спину мужа.
    - Софка! – Вадим грохнулся на колени и пополз к ней, умоляюще простирая руки. – Ради всего святого! Ты и есть та самая богатая тетка – возьми меня в любовники! Свози меня в Крым!..

    * * * * *

    - Привет! Ну, как поплавала по реке Луге? Загорела, наверное? Волосы отросли?.. Что ты сказала? Влюбилась? – Вадим на три секунды замолк, затем заговорил медленнее. – Рад за тебя. Молодец. Не зря съездила… А кто он?.. Простой инженер? Ну-ну. А я послание твое получил: пять дней шло, и это в пределах города. Спасибо, очень многое лестно. Но и странноватое оно, конечно, как и вся ты… В пьяном виде писала? Под бутылек коньяка? Смотри, мать, сопьешься. Твой тип спивается быстро… Какой тип? Истерический, какой же еще. Но оно уже неактуально, твое послание, как я понимаю. С учетом произошедших событий… Влюбилась она! Я тут соскучился. Жара страшенная. А ты выдаешь такое… Еще актуально? Может даже, имеет смысл встретиться?..

    - Это он? – Вадим кивнул на фотографию, прикрепленную Диной в изголовье тахты. - Инженер с лицом Христа… Мои фото ты над постелью не вешала.
    - Ты не дарил.
    - Ты не просила.
    Дина покосилась на фото с гордостью: большие глаза, напряженно горящие, породистый нос, короткая бородка.
    - Если честно, в жизни он не настолько красив. Просто фото удачное.
    - Может, снимешь?
    Вадим откровенно злился. «Этот твой инженер…» Слово «инженер» он не произносил, а шипел. Негодование и сарказм понятны: Дина предпочла ему, талантливому сказочнику и поэту, умнице и мачо, какого-то безвестного рядового инженера!
    - Зачем?
    - Затем, что мне может не захотеться лечь в постельку, в изголовье которой это.
    Дина пожала плечами:
    - Вольному воля.
    - Могла ведь и снять со стенки перед моим приходом. Любая бы сняла. Но не ты.
    - Знаешь, когда ты с таким сарказмом произносишь слово «инженер», мне вспоминается знаменитое цветаевское «Попытка ревности». Читал, наверное?
    - Ну что ты. Куда мне, серому и убогому!
    - Не читал, так слышал: его часто цитируют. Один в один с тобой: с таким же едким сарказмом великая поэтесса обрушивается на ушедшего возлюбленного. Как живется ему с простой земной женщиной после того как в ее лице он приобщился к горним высям? «А представь себе: неплохо живется!» - хотелось всегда ответить ей за того безвестного возлюбленного. Горние выси, они ведь не только в словах и стихах. Они во взгляде, в мелочах каких-то.
    - Малограмотная ты, Дина. Стихотворение обращено к приятелю и собеседнику, а не к возлюбленному.
    - Да? Тогда тем более.
    Вадим пощелкал пальцами по фото ненавистного инженера.
    - Перестань. Я не настолько глупа, как тебе бы хотелось, Вадим. Прекрасно понимаю: нехорошо поддерживать отношения с двумя мужчинами сразу, и долго это тянуться не может.
    - Почему же? Была такая знаменитая французская куртизанка Нинон де Лакло. Она могла долго. Еще наш Тютчев.
    - Про Тютчева знаю. Но я другая. Это тяжело, и тяжесть не столько физическая, сколько душевная. Я потому и рассказала тебе о нем, а ему о тебе: переложила часть этой тяжести на ваши плечи. Кто не знает поговорку о двух зайцах? Скорее всего унесутся прочь оба. Кстати, догадываюсь, отчего еще тебе столь ненавистно слово «инженер». Ты ведь мне рассказывал в самом начале, что пять лет назад тебя бросила жена, уйдя к «какому-то инженеру»…

    Вадим курил, лежа в постели, завернувшись в простыню.
    Дина завела ненавязчивую грустную музыку.
    - Интересно, о чем ты с ним говоришь? – пробормотал он задумчиво.
    - А о чем ты говорил с той… ну, с которой я встретила тебя на Невском?
    Вадим подумал.
    - «Подвинься, пожалуйста»… «сигарету мне передай»… «тебе кофе с сахаром?»… «потише, малышка, дай передохнуть»… Но ты молодец, Динок. Хорошо отомстила. Знаешь, в какой момент я тебе позвонил и услышал твоё «я влюбилась»?
    - Я не мстила.
    - Я накануне с Семеном поругался.
    - С Семеном? С соседом?..
    - Ему не понравилась моя повесть.
    - А где он ее читал?
    - Я дал. Он попросил, и я дал. Он сказал, что всё, что я пишу – дерьмо.
    - Так прямо и сказал?!
    - Он поддатый был. С женой его, кажется, плохи дела. Правда, давно уже не его жена, бывшая… Окно распахнул, за рукав меня к нему подтащил. Прямо в дождь…

    …Капли косого дождя простучали по лицу Вадима и рубашке.
    Семен был не похож на себя: набухшие на лбу вены, воспаленные больные глаза. Шевелящиеся дико губы…
    На миг Вадиму показалось, что он будет бить. Ярко представил: бить по лицу, по носу, наотмашь - тяжелой, затвердевшей от многолетнего физического труда рукой. Воротник рубашки трещал…

    - …Что-то бормотал, что думал, я писатель, а я сочиняю всякую хрень про муравьишек и манную кашу… И что если у меня кто-нибудь умрет, я обрадуюсь и напишу сказку про черный гробик и еловые лапки… Я совсем уже приготовился, что меня будут долго бить.
    Дина слушала, взволнованно расширив глаза.
    - Зациклился на том, что я писатель. Чем-то его это очень задело. Какого черта!.. – крикнул Вадим, яростно и обиженно. – Какого черта они все думают, что писатель им что-то должен?! Из-за меня, что ли, его жена заболела?..
    Дина судорожно вздохнула.
    - И как ты? – спросила осторожно, когда Вадим замолчал.
    - В боксе есть такое понятие: умение принимать удар. Я принял удар. Но он здорово меня поддел, конечно. Два раза в жизни у меня было ощущение, что мир рушится.
    - А в первый раз когда?
    Вадим улыбнулся.
    - Первый раз в декабре, ты не поверишь. Недели через две после нашего знакомства. Я был здорово влюблен в тебя и на этой волне сделал предложение. Это было в кафе, помнишь? А ты отказала.
    - Я не знала, что это было серьезно, - растерялась Дина.
    - Это было серьезно. Ты сказала: «Имеет ли смысл жениться сроком на год или два?»
    - Я и сейчас так думаю.
    - И я сейчас так думаю. А тогда думал и чувствовал иначе. Спасло меня, знаешь, что? Маленькая девочка за соседним столом обернулась и состроила мне рожу. И я состроил ей рожу.
    - А вчера тебя что спасло?
    - То же самое, как ни странно. Ребенок.

    …Ребенок лет четырех, держась за мамину ручку, вышагивал под дождем. Должно быть, из детского сада. Он запрокинул голову, заметив странных мужчин в раскрытом окне третьего этажа. Испуганно приоткрыл рот.
    Вадим улыбнулся ему и подмигнул.
    Семен разжал сцепленные на воротнике его рубашки пальцы.

    - У тебя очень странные глаза, - сказала Дина.
    - Сейчас или вообще?
    - Вообще. Всегда.
    - Уточни, пожалуйста, свою мысль.
    - Они такие серые, добрые, мудрые. Словно у старого дедушки.
    - Да, ты говорила. Пасечника или лесника.
    - Кажется, что ты всё-всё понимаешь. Что ты бесконечно добрый.
    - А разве я не добрый? – спросил Вадим.
    * * * * *

    В узкой комнатке Семена на полу вперемешку с солнечными пятнами валялись новенькие и сломанные игрушки.
    - А сегодня я, знаешь, кто? – спросил Славик. – Ж-ж-ж-ж-ж… Кто?
    - Бомбардировщик? – предположил Семен.
    Славик растопырил руки и принялся носиться по комнате, жужжа.
    - Бомбардировщик, кто же ещё!
    - Ну, папа! Какой ты!.. Ж-ж-ж-ж-ж-ж… Майский жук!
    Малыш распахнул дверь и вылетел в коридор на низком бреющем полете.
    - Ах ты, господи! Как напугал!.. – зазвенел всполошенно-ласковый голос Агафьи Ивановны. – Что ж ты, не видишь разве, куда летишь? В кого врезаешься… Ай, какой… Не видишь, в кого врезаешься…

    Код для вставки анонса в Ваш блог

    Точка Зрения - Lito.Ru
    Александра Созонова
    : Моя душа - радужная амеба. Часть вторая. Повесть.
    Вторая часть "ностальгического портрета" - текста, оказавшегося слишком длинным для размещения целиком.
    30.10.15
    <table border=0 cellpadding=3 width=300><tr><td width=100 valign=top></td><td valign=top><b><big><font color=red>Точка Зрения</font> - Lito.Ru</big><br><a href=http://www.lito1.ru/avtor/sozonova>Александра Созонова</a></b>: <a href=http://www.lito1.ru/text/77980>Моя душа - радужная амеба. Часть вторая</a>. Повесть.<br> <font color=gray>Вторая часть "ностальгического портрета" - текста, оказавшегося слишком длинным для размещения целиком.<br><small>30.10.15</small></font></td></tr></table>


    А здесь можно оставить свои впечатления о произведении
    «Александра Созонова: Моя душа - радужная амеба. Часть вторая»:

    растянуть окно комментария

    ЛОГИН
    ПАРОЛЬ
    Авторизоваться!







    СООБЩИТЬ О ТЕХНИЧЕСКИХ ПРОБЛЕМАХ


    Регистрация

    Восстановление пароля

    Поиск по сайту




    Журнал основан
    10 октября 2000 года.
    Главный редактор -
    Елена Мокрушина.

    © Идея и разработка:
    Алексей Караковский &
    студия "WEB-техника".

    © Программирование:
    Алексей Караковский,
    Виталий Николенко,
    Артём Мочалов "ТоМ".

    © Графика:
    Мария Епифанова, 2009.

    © Логотип:
    Алексей Караковский &
    Томоо Каваи, 2000.





    hp"); ?>