п»ї Точка . Зрения - Lito.ru. Игорь Коган: Шарлатан 8 (рассказ в рассказе, эпизод второй) (Рассказ).. Поэты, писатели, современная литература
О проекте | Регистрация | Правила | Help | Поиск | Ссылки
Редакция | Авторы | Тексты | Новости | Премия | Издательство
Игры | «Первый шаг» | Обсуждение | Блоги | Френд-лента


сделать стартовой | в закладки | вебмастерам: как окупить сайт
  • Проголосовать за нас в сети IMHONET (требуется регистрация)



































  • Статьи **











    Внимание! На кону - издание книги!

    Игорь Коган: Шарлатан 8 (рассказ в рассказе, эпизод второй).

    Эта часть текста более-менее бытовая, без мистики и выходов на уровень Вселенной. Что тоже по-своему ценно.

    Редактор отдела прозы, 
    Елена Мокрушина

    Игорь Коган

    Шарлатан 8 (рассказ в рассказе, эпизод второй)

    Исповедь господа Бога
    Эпизод второй

    Когда мне исполнилось восемь лет, родители переехали на новое место.
    В шести остановках от Погодинской примыкал к Зубовской площади коротенький, длиной в один двор, Дашков переулок. За чугунной изгородью расположились два старинных особняка, принадлежащих когда-то графам Воронцовым-Дашковым. В одном из них, прежде чем обосноваться в Кремле, устроил свою резиденцию антихрист Буонапарте. Особняки стояли на печах и имели четырехметровые потолки. Зал для танцев и приёмов, ещё в двадцатых годах, разделили перегородками и устроили коммуналку. В новой комнате, большей, чем прежняя, имелись антресоли с крутой лестницей. Там был устроен папин кабинет.
    Из новых соседей мне запомнилась только Марья Абрамовна, да её сын дядя Виля – огромный, пропитой шоферюга. Была, впрочем, еще одна семья: отец и муж Николай Сергеевич, жена его, тётя Нюра и сын, старшеклассник Артём. Когда мы переехали, он учился в десятом. Николай Сергеевич работал машинистом на Московской железной дороге, тётя Нюра – домохозяйкой. Отец и сын – крепкие, самостоятельные, ни с кем в нашей коммуналке не общались, только здоровались. Окончив школу, Артём пошел по стопам отца: сначала железнодорожный техникум, затем институт, потом обзавёлся семьёй и переехал к жене.
    В 1965 году наш коммунальный особняк приглянулся районному ГАИ.
    Когда высокий, респектабельный полковник с седыми висками и орлиным профилем явился осматривать дом, наших кухонных домохозяек хватил кондратий, настолько он был, по-видимому, хорош собой.
    – А что это они все так обалдели – задал я вопрос.
    – Их спроси, – хмыкнув себе под нос, сказал отец, и, поднимаясь на антресоли, отчётливо пробурчал – бабьё чёртово, так бы все и улеглись прямо на кухне – заразы. Ещё нас стыдят. Да мы им в подмётки не годимся.
    Дом полковника удовлетворил, и нас в течение полугода расселили по отдельным квартирам.

    Двухкомнатная жилплощадь была крохотной – двадцать четыре квадратных метра, но с большой, в восемь квадратов, кухней. Дом блочный, девятиэтажный – в двухстах метрах от общежитий МГУ. То ещё соседство, но мне нравилось. Почти все – приезжие. В основном, женского пола, и все осесть в Москве мечтают, замуж то есть – лафа! В этот дом переехал и Николай Сергеевич с тётей Нюрой. Сталкивались мы очень редко и всегда только: «здрасьте».
    Как-то после армии, будучи на втором курсе, возвращался я непролазной, осклизлой осенью, бог его знает откуда. Природа в эту пору вконец остолбенела. Вторую неделю стояла отчаянная мертвецкая тишина. Ни ветерка, ни шёпота. Отсырелая, снулая морось – эдакая молекулярная взвесь, молчаливо ниспадала с нависших грязно-серых лохмотьев, методично захлёбывая и так уже вконец упившуюся почву.
    Видать, кто-то там наверху – из наших – взгрустнул немного, засмотрелся, вспомнил прошлое, всплакнул, они ведь тоже люди, удалил свой взор в эпоху канувших в небытие перворождённых вселенных, ну и забыл на время про эту убогую планетку.
    У самого подъезда стылой расплывшейся тенью сидел на раскладном стульчике Николай Сергеевич – старый-старый и такой безнадёжный – аж до слёз. Ну я, как всегда:
    – Здрасьте.
    – Здравствуйте, – говорит. – Редко вас вижу.
    – Да так как-то – отвечаю. – Дела всё.
    – А я вот один остался. Артём умер, туберкулёз у него. Нюра за ним – мать всё-таки…. Не пережила….
    Быть может, и к лучшему…. Нет ничего горестнее и мучительнее, чем каждый день видеть, как стареет твоя любимая женщина. Мужик он что – он и есть мужик, а женщинам, зачем стареть? За что им это? За яблока кусок? Эх, да что там…. Внука не привозят. Дома без нужды сидеть. А так – всё не один – люди ходят. Вот стихи пишу – и показал мятую школьную тетрадь. – Всю жизнь работал, работал… – губы у него задрожали – а что после меня? Может стихи останутся,… найдёт кто….
    Больше я его не видел. Слышал, что ранней зимой Николая Сергеевича не стало.
    Не знал и не мог знать Николай Сергеевич, что покойный сын его совсем малыш был - прожил на земле всего вторую жизнь. Первый раз родился в конце 19-го века в семье железнодорожного рабочего.
    В пятнадцать лет стал чернорабочим-коновозчиком, потом учеником слесаря. Служил в войсках морской крепости Петра Великого в Ревеле. Там же стал большевиком, активнейшим революционером и остался им до самого конца своего первого на земле воплощения. В гражданку партизанил, проявил незаурядные оргспособности и быстро продвинулся вверх по чекистской лестнице. Подавлял восстания крестьян в Восточной Сибири и на Урале, там же руководил ревтрибуналом и Губкомиссией ВЧК, а после ГПУ, а затем и НКВД – много чего натворил от сердца чистого и убеждённого. Там же надорвался и, заработав третью стадию туберкулёза, был отправлен на пенсию. Вскоре после его смерти дочь Нюра родила сына Артёма, то бишь Артёма Николаевича. Откуда могла знать Нюра, что совсем недавно, всего полтора года назад, ещё не родившийся сын Артём был её отцом, Павлом Петровичем Марцевым.
    Человек с тяжёлой кармой быстро назад возвращается. Карму отрабатывать надо, да постараться ещё новую не заработать.
    «Жизнь идёт вперёд и всё по голове», – любит повторять Моня Мокрицкий. За кучей молодых и глупых дел, эта самая жизнь мало заметна, как говорится «… суета – сует и затеи ветреные».
    Последний взгляд Николая Сергеевича мне пришлось вспомнить через несколько лет.
    Папа сидел на диване и смотрел через окно вдаль. Не вдаль даже – в никуда. Быть может, и не в прошлое, а ещё дальше. В его глазах не было будущего. Этим глазам были одинаково безразличны и сочувствие друга и ненависть врага. То же самое застыло в его взгляде, когда через десять дней он скончался.
    В конце сентября погода совсем спятила. Несколько дней подряд, то град, то дождь, то снег. Температура металась в течение суток от плюс десяти, до минус пяти градусов. Вся эта вакханалия доконала папино сердце.
    Утром я, как всегда, уходил на работу.
    – Осторожней через дорогу, – сказал отец.
    – Иди ты к чёрту, – ответил я уже в дверях. – Говоришь всегда под руку.
    По понедельникам, в девять утра, собирался худсовет. Минут через десять в дверь постучала секретарша. Глаза у неё были расширенные и жалкие.
    – Мама вас - срочно.
    Быть может, отец ещё и пожил бы, но к гражданам СССР старше шестидесяти, бесполезным для государства, скорая помощь, как правило, не торопилась...
    Шесть лет я не мог прикоснуться к папиным бумагам, когда же, наконец, открыл секретер, то первое, что мне попалось на глаза, была затёртая записная книжка. Отец скрупулезно записывал, по числам и по часам все слова, все эпитеты, которыми я его награждал. Как же беззащитны перед детьми родители из-за своей любви. Оценить и понять это можно только после того, как родишь детей своих и сам получишь от них свою порцию оскорблений.
    В мой новый мир, точнее мирок я вписался достаточно легко. Стайки дворовой послевоенной шпаны в пятидесятых годах прошлого века обретались в каждом Московском закоулке. На крымском мосту, мы – мелкота, тёмными вечерами, отбирали у одиноких прохожих и влюбленных парочек шапки, коньки, деньги. Короче – что могли, то и отбирали. Весь улов отдавали старшим ребятам. У них были клички: Бен, Квадрат, Султан, Ленин. Они оставляли нам мелочь на наши «дурацкие» расходы.
    Жизнь у меня была двойная: на улице – указанная выше, а дома – дома я тоже делал не то. Родители за мной не следили, а потому вместо Жюль Верна, Гайдара и Луи Бусенара, я таскал из папиной библиотеки и зачитывал до дыр Оскара Уайльда, Анатоля Франса, Мопассана, Золя, Бодлера и прочих французов, коих во многих местах детям до восемнадцати хорошо бы не читать. Многое я просто заучивал наизусть, особенно афоризмы: «Добродетель никогда не красила хорошеньких женщин, она подстать только дурнушкам», «Женщина без груди всё равно, что постель без подушки», и вставлял их по поводу и без, заставляя одноклассниц скромно опускать глазки и застенчиво хихикать.
    С пятого класса я начал ухлёстывать, а потом встречаться с девчонками из восьмого. Что взять с пятиклассниц??? Где и что у них растёт??? Их лапать-то не за что… Деньжата у меня водились – не все же мы отдавали старшим, кое-что утаивали, а посему угостить подружку мороженым, купить цветы, сводить в кино, и т.д., и т.п. я мог почти всегда. Особенным шиком было купить билеты в последний ряд кинотеатра, так чтоб никого за спиной, и лезть целоваться. Они мне снились – пачками, штабелями, рядами и колоннами. Что я творил с ними! Господи! Мои фантазии, усиленные прочитанным и рассказами старших, были безграничны. Когда в реальности, девяносто девять процентов фантазий оказались просто невозможны физически, я был крайне разочарован.
    А дело было так: ничего большего, окромя разовых поцелуев и примитивного лапанья в тёмных кинозалах, я от своих восьмиклассниц так и не добился. Старшие пацаны, для которых мои поползновения не остались тайной, решили меня образовать, для чего договорившись с некой многоопытной девицей, послали к ней с каким-то пустяшным делом. Средней пышности брюнетка, увидев меня, кривенько ухмыльнулась:
    – А платить кто будет?
    – За что? – спросил я.
    – Так ты, милый, не в курсе – ну, идём…
    Боже, что с ней было! Гомерический хохот просто цветочки – она ржала, ржала так, что звенели стекла.
    – О-о-о-хо-хо-хох, о-о-хх-хох… где… ты… этого… набрался… кто… тебя… о-о-о-ххо-о-о, – её просто конвульсии сотрясали. – Это же невоз-мож-но… ни ка-а-а-к а-а-хха-а-а-а… Минут через пятнадцать она затихла, только тихонько постанывала.
    – Это… это лучше любого оргазма. Ты знаешь, что такое оргазм?
    – Знаю – сказал я. – Читал.
    Её снова согнуло и она запала еще минут на двадцать…
    – Всё, – сказала она продышавшись. – Не могу больше. Ты меня изнасиловал. Чаю хочешь?
    Пока я пил чай и уписывал чудесные плюшки, макая их в вишнёвое варенье, она с материнским любопытством на меня смотрела, потом, как бы подводя итог, сказала:
    – Ты, милый, из тех, кому надо всё и сразу. Всякие есть и такие тоже. Не боись – научу.

    Код для вставки анонса в Ваш блог

    Точка Зрения - Lito.Ru
    Игорь Коган
    : Шарлатан 8 (рассказ в рассказе, эпизод второй). Рассказ.
    Эта часть текста более-менее бытовая, без мистики и выходов на уровень Вселенной. Что тоже по-своему ценно.
    23.11.17
    <table border=0 cellpadding=3 width=300><tr><td width=100 valign=top></td><td valign=top><b><big><font color=red>Точка Зрения</font> - Lito.Ru</big><br><a href=http://www.lito1.ru/avtor/garrigrass>Игорь Коган</a></b>: <a href=http://www.lito1.ru/text/78265>Шарлатан 8 (рассказ в рассказе, эпизод второй)</a>. Рассказ.<br> <font color=gray>Эта часть текста более-менее бытовая, без мистики и выходов на уровень Вселенной. Что тоже по-своему ценно.<br><small>23.11.17</small></font></td></tr></table>


    А здесь можно оставить свои впечатления о произведении
    «Игорь Коган: Шарлатан 8 (рассказ в рассказе, эпизод второй)»:

    растянуть окно комментария

    ЛОГИН
    ПАРОЛЬ
    Авторизоваться!







    СООБЩИТЬ О ТЕХНИЧЕСКИХ ПРОБЛЕМАХ


    Регистрация

    Восстановление пароля

    Поиск по сайту




    Журнал основан
    10 октября 2000 года.
    Главный редактор -
    Елена Мокрушина.

    © Идея и разработка:
    Алексей Караковский &
    студия "WEB-техника".

    © Программирование:
    Алексей Караковский,
    Виталий Николенко,
    Артём Мочалов "ТоМ".

    © Графика:
    Мария Епифанова, 2009.

    © Логотип:
    Алексей Караковский &
    Томоо Каваи, 2000.





    hp"); ?>