Особенностью стихотворений, составляющих сборник, является нехарактерное для остальной части творческого наследия автора внимание к формальной, технической части стихосложения. Ряд стихотворений сборника посвящен исследованию приемов построения интонации. Так в «Через Пределы» за счет несовпадения естественного, синтаксического ритма фраз и навязанного силлабо-тонического ритма и разбивки на строки (один из «фирменных» приемов Цветаевой) нагнетается напряжение, обрушиваемое в паузу резким обрывом строки в конце. В «Токийской Проститутке» смена утонченной стилистики первой строфы на просторечность и бытовой оттенок второй создает отчетливую интонацию разочарования. Хотя формальный эксперимент как таковой в пределах сборника практически не встречается (во-первых, поскольку ничего принципиально нового с точки зрения мировой поэзии здесь нет; во-вторых, несмотря на то, что технической части здесь явно уделяется больше внимания, нежели смысловой, первая не становится самоцелью), но элементы его встречаются в большинстве стихотворений. Наиболее чистым с этой точки зрения экспериментом является «Старение Столетия», состоящее целиком из слов с практически идентичным согласным и очень близкими гласными рядами, притом разбитое на строки строго по два (за исключением коды строфы). Смысловая нагрузка возникает за счет частичного переноса семантики слов, составляющих строку друг на друга (что в свою очередь обуславливается как раз таки схожестью звучания), и далее уточняется путем перестановки слов, составляющих исходную комбинацию («стенания столетия / столетия стенания»), введением дополнительных элементов, опять же на основе фонетической близости, что в совокупности позволяет выстраивать длинные семантические ряды и придает стихотворению целостность. Схожий прием используется в предпоследней строфе «Хорошего Дела» и в более явном виде в «подневольничанье», состоящих целиком из перетасовок одних и тех же слов. В «Сто Первом Километре» элементы такой игры уже являются чисто стилистическим фактором и не несут никакой иной нагрузки. Другое возможное развитие этого приема представлено в «Television», фонетическая схожесть конструкций составляющих которое не столь очевидна. Как следствие прием здесь носит уже более прикладной характер, смысловая нагрузка строится в данном случае на более традиционных (внутритекстовых) элементах, и лишь расширяется за счет звука. Отголоски этого слышны в «Нежности», инструментированной на «ж», связывающем в нем нежность и безнадежность.
Редактор литературного журнала «Точка Зрения», Вадим Кейлин
Ян, этот твой сборник - как водка.
С одной рюмки (стихотворения) почти никакого эффекта.
После двух-трёх кажется что достаточно и собираешься остановиться, но после пятой(го) эффект становится такой сильный, что уже не можешь остановиться и дальше читаешь и читаешь, пока всё не кончится...
Эх, не проснуться б завтра с больной головой!
При всей громкой славе Яна (Короля поэтов) Прилуцкого <пожалуй, могу назвать еще только одного такого громкого автора – это Могучий Могутин, вернее, Гипермогутин>, это – автор очень тихих и нежных стихов. Очень нежных и очень грустных. При всей демонстративной «хитрости и хи-хи-хищности», автору, как никому другому, удается найти в окружающем мире (а может и в окружающих плоть стиха словах) что-то такое, что заставляет нас, читателей, любить его стихи, читать их снова и снова. И мы не можем с полной уверенностью сказать, что это такое; не то, чтобы это не называемое, нет, скорее, произносимое так тихо, что не услышать… за громыханием проносящегося по улице транспорта, за будильником, который расстрелял твой самый волшебный из снов, за разговорами о том, о сём с тем и сем человеком, который, в принципе, тебе не очень-то интересен…
Мир, который построил Ян Прилуцкий, – статичен. Это изморозь на окне. И случайному прохожему, заглянувшему в это окно с улицы, – мол, полюбопытствовать, есть ли кто дома – невозможно ничего рассмотреть, как бы он бесполезно не натирал синим носовым платком свои очки в большой роговой оправе. Здесь, с другой стороны, никого нет дома, видимо напрасно мы оставили зажженным свет в настольной лампе.
«да чего здесь только нет
да ничего здесь, собственно, и нет»
Это улица, по которой никогда не проезжал пётр мамонов; и вообще
«по сути никакого и не было
пётора мамонова»
как не было никогда и никого. Это обезличенный мир, в котором потеря лица равно не сесть в лужу, а бегство за пределы своего Я; маленького, жалкого, но, черт возьми, такого нежного Я, но…
«нет-нет, я больше не вернусь в своё лицо»
не потому что не хочу, но не смогу…
Что остается? Смотреть на птах небесных? Кормить их чёрствым хлебом?
А стихи Яна Прилуцкого – именно те из птах, кто выжил ночью.
…
Очень надеюсь, что это была не полярная ночь.
Ян Прилуцкий: ни в какие ворота.
