п»ї Точка . Зрения - Lito.ru. Михаил Филиппов: РЫНОК НА ВЫЖИВАНИЕ (Прозаические миниатюры).. Поэты, писатели, современная литература
О проекте | Регистрация | Правила | Help | Поиск | Ссылки
Редакция | Авторы | Тексты | Новости | Премия | Издательство
Игры | «Первый шаг» | Обсуждение | Блоги | Френд-лента


сделать стартовой | в закладки | вебмастерам: как окупить сайт
  • Проголосовать за нас в сети IMHONET (требуется регистрация)



































  • Статьи **











    Внимание! На кону - издание книги!

    Михаил Филиппов: РЫНОК НА ВЫЖИВАНИЕ.

    В некоторых названиях этого сборника слышится что-то «салтыков-щедринское». Это и есть сатира. Перед нами газетные фельетоны – не столько смешные, сколько горькие. Прочитаешь эти миниатюры – и вспомнишь «грозовые девяностые». Лет десять уже прошло. Боже мой, неужели это и вправду было так? Учителя и врачи торговали трусами и сникерсами на рынках, партийные функционеры бросились в церковь замаливать грехи, а президент ездил на поезде и выходил на каждой остановке, чтобы пообщаться с народом и «подкрепиться» на дорожку. Впрочем, почему «было»? Чем сегодня занимаются иные врачи, учителя, библиотекари? Уж не бизнесом ли по-прежнему? А кто же тогда учит детей и лечит больных? И кто будет учить и лечить в недалёком будущем?.. Или, например, эти смешные цифры «низкого уровня» инфляции. Нас успокаивали, а мы не верили. А сегодня… как у нас дела с инфляцией сегодня?

    Думаю, что миниатюры М. Филиппова – не только фельетоны, но ещё и… историческая проза. В том смысле, что многое ведь быстро забывается, а вот прочитаешь старые фельетоны – и вспомнишь, как это было совсем недавно. Полезные документы для тех прозаиков, которые захотят написать о «закате социализма» в девяностые годы прошлого века. Нам говорили: «рынок». Мы же усмехались: «Не рынок, а базар». Выживали изворотливые и бойкие, а остальные лапу сосали. «Работа работой, а выживание выживанием».

    Или вот ещё напоминание о прошлом: безудержная болтовня в средствах массовой информации о сексе и нашествие всякого рода «меньшинств». Или ещё: многочисленные сеансы колдунов и целителей в провинциальных и столичных домах культуры, кинотеатрах, цехах и студенческих аудиториях. Что-то мне подсказывает, что это никакое не прошлое. Недавно, например, разоблачили и арестовали очередного гуру-колдуна и долго об этом говорили во всех сводках теленовостей.

    Сегодня мы ко многому привыкли. Наша жизнь – сумасшедший дом. Особенно, мне кажется, в провинции. В столице всё-таки как-то научились выкручиваться и зарабатывать (не все, конечно, не все). Дошло уже до того, что по вечерам иногда спорим, где в этом году лучше отдохнуть – в Греции или в Испании, и какую машину лучше купить – «Ауди» или БМВ. А в глубинке и сегодня еле концы с концами сводят. А представьте, как остро звучали эти фельетоны тогда, когда они были написаны, в середине 90-х, – звучали там, где они были написаны (то есть в сёлах и уездных городишках). Все эти фельетоны М. Филиппова были напечатаны в районной газете – тогда же, в 90-х, – и всё читалось с интересом. А потом, когда Михаил умер, я долго рылся в сохранившихся подшивках газеты и собирал эти миниатюры для посмертного сборника его прозы, расшифровывая многочисленные псевдонимы и удивляясь острому перу автора.

    Редактор литературного журнала «Точка Зрения», 
    Алексей Петров

    Михаил Филиппов

    РЫНОК НА ВЫЖИВАНИЕ

    2006

    Как я с иностранцем разговор за жизнь имел Рынок на выживание «Интернационал» на утренней молитве Жена и шесть процентов инфляции О проблеме секса, или Берегите мужчин Наши в городе Вот вам и Вот! Как спекулянт Ельцина пивом угощал и получил за это медаль И Ленин, как живой, со мною говорил


    Как я с иностранцем разговор за жизнь имел


    Разговорился я тут на днях с американцем. Джоном его зовут. Ну, думаю, сейчас он мне в одну секунду рай западный нарисует, в который мы хоть и с трудом, но вползаем. Ибо – это есть наш последний и решительный!.. Поворачивать-то больше некуда.
    – Говори, Джон, как на духу: хорошо загниваете? – спрашиваю его и наливаю сразу ему «хрущёвского» – 250 под рубчик. – Зер гут у вас или как?

    Хряпнул стакашок и закусил солёным огурцом. Не видел я в жизни своей ни одного иностранца, который от дармовщины отказывался бы. Предложи им цианистый калий – проглотят и спасибо не скажут. Но Джон совестливый оказался – огурец не до конца съел, а оставшийся хвостик рядом со стаканом положил.

    – Вы, Майкл, правильной дорогой идёте, – сказал он мне. – За вашими лидерами. И лидеры ваши правильно идут. Куда им наши лидеры скажут, туда они и идут. С опереже-нием, можно сказать, графика, с этим, как его?.. ускорением. Вы на столбовую дорогу цивилизации вышли – и с этой дороги вам не свернуть. Как бы вы ни хотели, а не свернуть.
    – Так хорошо же, Джон. К общечеловеческим ценностям мы здорово за последние два-три года продвинулись – вон уже в магазинах и «Сони» появились, и кое-кто на «БМВ» стал ездить. А народ с зарплаты, как один, «сникерсы» покупает. Ещё два-три года – и общемировые ценности станут доступны: «Педигри пал» там для собак или «Вискас» для кошек. Конечно, поначалу трудно, но выдержим. Да и вы поможете.
    – Всенепременно, мы завсегда помочь рады, – Джону уже водка в голову ударила, и он как-то разговорчивей и добрее стал. – Никому ещё не отказывали. Ты думаешь, нам легко было благотворительную помощь собирать?
    – Положим, за джинсы ваши говёные ещё наши предки расплатились, когда Куликовскую битву держали и всю Европу от татар спасали, – говорю я; во мне после поллит-ры всегда патриот просыпается. –Ты, Джон, говори да не заговаривайся. Умач ещё выискался!

    Джон спорить не стал. Он сделал ещё один дринк и вовсе окосел. Широту души решил показать.
    – Слушай, Майкл, – говорит он на своём американском. – Хочешь, я тебе доллар дам? Или десять даже.
    – Зачем?
    – Ну, как это зачем? У вас ведь доллар ценится – сходишь, купишь чего-нибудь.
    – Твоих десяти долларов мне на три захода в привокзальный столичный туалет хватит, – мягко намекаю я ему. – Уж в чём-чём, а в ценах нам предела нет. Как и в платных туалетах. И мне думается, что первенство тут нашему государству обеспечено. Пусть кое в чём вы нас обошли, а вот в туалетах и ценах слабо вам.

    – О-о-о! Рашен! – Джон аж по-русски заговорил.
    – Да-да! Ты думаешь, реформы с каких-то там высот начинаются? С экономики? Ошибаешься. Ещё классик говорил, что в нашей стране золото пойдёт на туалеты. Вот потихонечку и гребут злато золотари. Россия приумножится туалетами!
    – О-о, Раша!
    – Именно! И Михаил Сергеевич Горбачёв, и Борис Николаевич Ельцин – дай им Бог здоровья! – ещё с комсомольско-пионерского детства знали, в чём кроется секрет загадочного русского характера. В извечной тяге к туалетам и земле. К земле особенно. В любом виде. В кладбищенском ли, в дачном интерьере, но русского человека с земли дубиной не выгонишь. Вы, американцы, с ожирением боретесь, а мы с радикулитом. Радикулит по нынешним временам – гиблое дело. Встанешь на грядку, лопату загонишь в землю, а разогнуться – никак. Тут тебе и карачун. Без картошки останешься. И отнесут тебя с дачного отдыха на вечный покой...

    Я помолчал. Помолчал  и Джон. Он вообще любитель был послушать, как и что, чтобы, видимо, переданный мною наш российский опыт привить у себя на родине. Болтун – находка для шпиона. Но я хоть-то и пьяный был, а госсекреты всё равно не рассказал: и как у нас на радиозаводе четыре месяца люди зарплату не получают, и как КГБ разогнали, а штат там увеличился... Не рассказал!

    – Вы, Майкл, о трудностях говорите, а посмотрите: какие великолепные дома строятся, как на «мерседесах» и «тойотах» народ  разъезжает. Нам, американцам, очень даже обидно: мы вам благотворительные бычки от «Мальборо» собираем, а вы тут – жируете...
    – И это наш секрет, который мы вам, проклятым буржуинам, ни в век не выдадим! – уже начал заводиться я. Меня от патриотизма в красно-коричневость и интернационализм бросило. – Живём и жить будем. Потому как сам посуди: для чего у нас народовластие? Чтобы каждый из народа во власти побыл. Почему у нас что ни август, что ни октябрь, так революция? Для ротации, то бишь быстрой сменяемости кадров. Сам разберись, с какой это стати каждый год выборы и референдумы закатывать? Да всё для того же: пусть каждый порулит. А заодно и особняк выстроит. Поезди, посчитай количество особняков, раздели это число на восемь лет перестройки – и получишь количество людей, сумевших побывать в креслах. Многовато для города будет? Небось, всех прокормим, обуем и трёхэтажные дома выстроим. Я, кстати, Джон, прикинул: ещё шесть лет – и у каждого пролетария по особняку будет. Знал Михаил Сергеевич, когда говорил о жилье-2000. И секса у нас хватает. Я бы даже сказал, на других останется.
    – Замечательно! – закатил глаза Джон. – Секс!
    – При нашей демократии всем хорошо. И тем, кто бутылками пьёт, и тем, кто бутылки собирает... Главное – интересно. Засыпаешь с глубоким убеждением: завтра не будет таким, как сегодня. И вообще, думаешь: проснёшься ли?
    – Это конечно, – сказал Джон. – Мы живём богато, спокойно, а скучно. Со стороны на вас посмотришь – и так интересно становится: будете ли вы жить вообще?

    И Джон упал головой на пластиковую поверхность стола и заснул. Пусть спит. Пусть почувствует вселенскую российскую тоску.

    Наверх


    Рынок на выживание


    Речь в защиту спекулянта

    Вы как хотите, но сегодня мне пожелалось пропеть оду лавочнику, то бишь спекулянту, если по-советски. Почему? Обыкновенно, он покупает сам и даёт возможность что-то купить другим. Я прекрасно знаю, что на меня непременно «наедут» «простые советские граждане» и заклеймят, как купленного, обласканного мафиози и пр. С самого порога отметаю все обвинения в свой адрес. Мне, к сожалению, приходится выживать только на нищенскую зарплату и ходить в мелких, надоедливых долгах. Получил зарплату – раздал долги и тут же занял.

    Среда «челноков» очень разная, схожа в одном – в бедности. На Мичуринском рынке, на множестве других малых рынков очень много интеллигенции и пенсионеров. Нашу интеллигенцию не любило ни одно советское правительство. Ленин пароходами отправлял её за рубеж. Сталин гноил в концлагерях, Хрущёв называл её «пидарасами» и «говном», Брежнев чуть ли не за каждым творческим работником ставил кагэбэшника... Что же касается материального положения, то людей с высшим образованием давили к ногтю. Наверное, потому, что вякали. Престижно было быть пролетарием, отливающим там болванки, строящим что-то, вытачивающим болты – а вот учителем, медиком, журналистом, инженером... Губящие в пятилетнем образовании свои желудки, нервы и прочее, студенты потом выкидывались в жизнь на зарплату, которая составляла едва ли одну треть от зарплаты слесаря с незаконченным средним или ассенизатора вообще без образования. Презрительное отношение испытывала на себе интеллигенция и со стороны трудового класса. «А-а, – кривился какой-нибудь каменщик, – болтуны». И махал рукой.

    В нынешних условиях многие из «прослойки» почувствовали, что протянут ноги с голодухи, если не будут работать этими самыми ногами. И вот встали вчерашние учителя, безработные инженеры рядом с гортанными закавказцами (которых там всё меньше и меньше!) торговать «баунти», «сникерсами», кофе, чаем. Их потенциал оказался или невостребованным, или оценённым в такую сумму, которой хватает на полмайки. (С пенсионерами ясно. Не все же являются участниками или инвалидами ВОВ.) Вот и торгуют вперемешку интеллигенты со старушками.

    А иные из старшего поколения, пройдя по рынку, только и скажут: «Вот же мордовороты стоят. Да на вас пахать надо, а вы спекулируете!» Поверьте, не жажда лёгкой наживы погнала многих и многих за раскладные столики, за решётчатые деревянные ящики, на которых они и показывают лицом свой товар: книги, сласти, шоколадки, сигареты.

    – Я в Москву мотаюсь каждую неделю, – рассказывал мне один «офеня» – продавец книг. – Каждый раз волоку килограммов шестьдесят. Экономлю на всём. Еду с собой беру, чтобы не покупать. Постель в поезде чаще всего не беру – дорого. Носильщика не нанимаю – вот и приходится с собой тележку таскать. А всё равно расходов «штук» на десять или двенадцать [цены середины 90-х годов. – ред.]. Если всё нормально и книги расходятся, то чистый навар составляет «штук» двадцать с одной поездки. Умножаем на четыре – получается восемьдесят.
    – А что, бывает и ненормально?
    – Бывает по-разному. Иной раз привезёшь книги, а их не берут. И всё! Хоть тресни. В столице нашей «наезды» бывают – рэкет. Бог миловал, подходили раза два, но узнавали, что книги везу (значит, нищета) – и отваливали.
    – Но ведь в магазинах сейчас книг полным-полно! Кто же брать у тебя будет?
    – В магазинах и цены покруче раза в полтора, и не успевают они за новинками. А тут оперативность, мобильность и – самое главное! – цены ниже.
    – Грыжу-то не боишься заработать с таким грузом?
    – А что делать?!

    Могу подтвердить: в книжных магазинах цены действительно круче. Впрочем, не только на книги. Взять ли продукты питания, ширпотреб и другое, зачастую оказывается, что купить их на рынке гораздо дешевле, нежели в акционированной или государственной торговле. Там надбавки накручиваются, «эндээсы», которые перевешивают саму стоимость товара. Что же касается «челноков», им бы товар побыстрее продать, чтобы оборот новый сделать. Допекает их налоговая служба, милиция иной раз пристаёт, а всё равно торгуют.

    У нас дикий неорганизованный рынок. Рынок на выживание. Вся страна – сплошная барахолка. В годы застоя его называли чёрным, а сегодня, если бы я и пытался найти тяжёлые, как камни, слова обвинения в адрес этих торгашей, то никак не поднялась бы рука живописать их «мерзкий образ», когда знаю: вон тот сокращён с завода, а у него двое детей; рядом с ним – учительница-пенсионерка, заслуженная притом, заработавшая пенсию в 20 тысяч; вон – библиотекарь, «упиравшийся» за 15 тысяч за восьмичасовой рабочий день... Они латают прорехи в постсоветской экономике и приходят на рынок, как на работу...

    «Так ты мафию защищаешь?» – спросят меня. Отвечу: «Мафия за прилавками не стоит». А загнанного в житейский тупик бывшего советского товарища надо пожалеть. Да к тому же куда я пойду, если дети захотят сладостей, а всех мелких торгашей объявят врагами народа?

    Наверх


    «Интернационал» на утренней молитве


    Спешить надо. К заутрени. Поди, народ уже внимание обратил: все собрались, а меня нет. И не сказать, что праздник особый – и всё же: преподобных Игнатия и Савелия. Их, говорят, в одиннадцатом веке за веру Христову распяли. Во люди были. Кремень! С такими можно было что угодно строить – и скотный двор, и развитой социализм, и даже империализм. У нас всегда в стойких людях дефицит ощущался. Кадры решают всё. Не мной сказано, и как сказано! В самую точку. Сейчас чуть ли не каждый с гнильцой. Стержня нет. Убеждения. И веры.

    Вчера пришёл на работу, огляделся – опять начальник статуправления свой нательный крест за рубашку упрятал. Своим атеизмом козыряет.

    – Что же это вы, Станислав Петрович, крест свой прячете? – допытываюсь. – Может, вы и неверующий? Нехристь какая-нибудь? Или, может, волнение у вас появилось?
    – Что вы, что вы, – испугался. – Вот он, мой крест-то... По забывчивости своей наружу забыл его вынуть...
    – То-то... – говорю. – Только смотрите, вы с этим не шутите. Это вам не в прежние времена партбилет потерять. Сразу можно с работы полететь. Придёт к вам посетитель на приём, а вы, Станислав Петрович, без креста. Что он о нас, о своей власти, подумает? Скандал...
    – Простите, Антон Петлюрович, – извиняется начальник статуправления. – Недопонял как-то...

    Я ему на плакат показал: «Как получишь крестик – береги его...» – и дальше пошёл. Хороший работник, конечно, но придётся с ним всё же расстаться.

    Вот мой заместитель – совсем другое дело. У него и фамилия что надо – Попадьин. И крест во всю грудь. По праздникам – золотой, по будним дням – скромный алюминиевый с четырьмя бриллиантами по краям. Некоторые старушки на улице просят его отпустить грехи. Отпускает.

    Недавно к нам первосвященник приезжал. На годовщину смерти какого-то попа. Уж я так спешил, так спешил! Едва-едва успел. Одна старая карга ковёр сворачивать задумала, так я на неё так цыкнул, что она сразу в склероз впала. Зато под благословение попал.

    Говорят, что в обществе сейчас кризис наблюдается. Я скажу больше – кризис сознания. Вот десять лет назад я заблуждался – думал, что идеи коммунизма цементируют. Целых двадцать лет заблуждался. За что имел четырёхкомнатную квартиру, спецпаёк, ежегодную бесплатную путёвку в Сочи, десять значков «Ударник коммунистического труда» и тридцать Почётных грамот. Теперь понял: правда в Христе, в его объединяющей силе. И когда это понял, построил себе трёхэтажный особняк, купил десять коммерческих ларьков и пять магазинов. И народ ко мне потянулся. Потому как убедился, что я за религию костьми лягу и любому горло порву.

    Ну кто я был раньше? Так, зав. идеологическим отделом. Коммунистическое воспитание проводил. А теперь – глава администрации. Спасибо тебе, Господи! Вразумил. Нынче я дружбу с губернаторами, немцами из Швайнештадта и первосвященниками вожу. И никто мне не указ.

    ...В церкви все собрались. Весь аппарат. Знают, что я безбожников не потерплю. Стоят, свечки держат, лбы крестят. Вот и батюшка выходит. Сейчас споём. Ишь ты, как мой заместитель надулся. Во всю Ивановскую сейчас заорёт. Он раньше в институте марксизма-ленинизма преподавал. Теперь, как напьётся, заявляет: «Я, Антон Петлюрович, могу теперь Закон Божий назубок рассказать. И других заставлю». Придётся ему за рвение «Волгу» с аукциона продать. Тысяч за сорок.

    Служба начинается. Рядом со мной завстатуправлением стоит. Прихожанки подпевают. И вдруг – что я слышу? Мой подчинённый стоит и под нос себе поёт: «Вставай, проклятьем заклеймённый!..» Ах, подлец! Правда, я совсем забыл, что на всех наших партконференциях он запевалой был. Позор! Сегодня же заявление об уходе напишет. Истину говорят: чёрного кобеля не отмоешь добела. А можно и по-другому: блаженны нищие духом.

    Наверх


    Жена и шесть процентов инфляции


    Меня умилила в минувшем сентябре одна цифра: газеты скоротечно и победно провозгласили, что инфляция составила шесть процентов. Хлебая на кухне слабенький чай, я чуть не разрыдался. Севшим от радости голосом крикнул в комнату: «Дети! Жена!» Они пришли, и я объявил им эту шестёрку, являющуюся первой цифрой антихристова числа. Жена упала в обморок, а дети суматошно достали из-под дивана скакалку и подняли такой шум, что, казалось, пол вот-вот провалится. По этому случаю супруга разрешила детям купить по жвачке «Lovе is...», а сама приготовила фасолевый суп, для чего сходила на рынок и в торговых рядах приобрела свиную ногу.

    После картошки «в мундире» субпродуктовое кушанье показалось мне изысканным. Я странным образом ощутил себя в парижском ресторанчике, где среди смокингов и вечерних платьев будто бы стараюсь втолковать официанту в ливрее: «А на десерт – ананасы в «Amaretto». Пшёл!» И в приятном расположении духа я заговорил о смысле жизни и превратностях быта:
    – Мой ум ещё два года назад предвидел подобную ситуацию. Я знал, что зарплата будет расти, расходы падать, а народ ежесекундно ощущать на своей шкуре достижения демократии и цивилизации – шесть процентов инфляции! Ведь это тот предел, за которым нас ждут роги изобилия и полные холодильники. Год назад инфляция была в сто раз выше, а ведь выстояли.

    И, откинув голову назад, я на мотив песни «Ой, Лёха, Лёха...» затянул:
    – «Ещё народу русскому пределы не поставлены...»
    – «Пред ним широкий путь...» – подхватила жена тонким голоском и тотчас же вскрикнула «Ой» и зажала рот ладошкой, что означало у неё крайнюю степень ужаса.
    – Говори, жена! – милостиво кивнул я.

    Она отрицательно замахала рукой и уткнулась головой в стол, словно боясь, что я её, как гонца с дурными вестями, тут же прикончу чем-нибудь из кухонной утвари.
    – Ну, не хочешь, тогда я скажу. Пред нами открываются блестящие перспективы. Теперь нам не нужно занимать до зарплаты лишь только потому, что состоим мы в гнилой интеллигенции. Не надо будет просить на хлеб у всех этих военных, предпринимателей, спекулянтов и других. Мы теперь можем даже купить диван и что-то откладывать на поездку в Москву. Не с первой зарплаты, но такая вероятность уже имеется. Ведь шесть процентов! Может быть даже через пять-шесть месяцев мы наскребём тебе на сапоги.

    Я мечтательно прикрыл глаза. Услужливая фантазия тут же поправила картину: всей семьёй мы едем по Тверской, в карманах шуршат тысячные бумажки, жена цокает новыми сапогами, дети жуют мороженое «Mars», вверху на дирижабле парит Ельцин, ладонь его сжата в кулак, и тут же надпись «Демократия победила», а я подаю свёрнутые трубочкой сторублёвки нищим.

    – Квартплату повысили в три раза, – скомкала картину открывшая свои уста супруга и откинулась корпусом назад, словно боясь летящей в неё сковородки.
    – Ну и что? Это же понятно. Инфляция падает – квартплата растёт, – как-то сразу среагировал я. Моя мечта не должна была растаять так быстро, и новый диван ещё стоял в моих глазах как живой.
    – По радио передали, что рубль обесценился на сто процентов, – из-за двери прокричала жена, успев выскочить прежде, чем я метнул в злого вестника кость от поросячьей ноги.
    – Цены выросли на тридцать процентов, – уже из туалета крикнула супруга.

    Теперь новый диван маячил мне путеводной звездой; сменившая его табуретка ударила из-за выси мечтаний острым углом в висок – и я рухнул без сознания. Связавшие меня санитары из психушки потом ещё долго говорили, что такой буйный больной им попадается редко. Как подарок.

    Наверх


    О проблеме секса, или Берегите мужчин


    Что бы там ни говорили, но секс – это самая значительная победа и самое большое завоевание последних лет. И мы наш секс никому не отдадим!

    Конечно, нельзя не признать, что ещё на заре строительства первого в мире социалистического, самого справедливого и т.п. государства у секса уже намечались кое-какие проблески. Вспомните ленинское «политическая проститутка». Не слова, а золото. Бриллиант неогранённый. Но в том-то и дело, что секс и сопутствующая ему проституция стали узкополитическим, чисто партийным богатством, а не достижением масс. Теперь в стране победившей демократии секс занял подобающее ему место – во главе угла. Он – краеугольный камень, фундамент дальнейших радикальных реформ.

    Я теперь понимаю, почему мы в своём упорстве, в пятилетках за три года и в трудовом горении никак не могли достичь западного совершенства, а оттого стыдливо краснели и чувствовали даже некоторую свою ущербность. Потому это происходило, что выдающиеся сексуальные достижения – гомосексуализм, зоофилия, лесбийская любовь – у нас рассматривались не через призму марксистско-фрейдистского учения, а согласно нормам уголовного кодекса. Слава Богу, мы осознали свои ошибки, попросили прощения у садистов, бисексуалов, трансвеститов, вуайеристов и прочих славных представителей рода человеческого. Только вот до сих пор их обидно величают сексуальными меньшинствами. Я глубоко убеждён, что всё как раз наоборот: валенки-мужики, предпочитающие женщин всему остальному, и есть меньшинство. Да и то вымирающее.

    Кто кумир наших будней? Павка Корчагин? Стаханов? Артём Тарасов [известный предприниматель. – ред.]? Нет, нет и ещё раз нет! Один только Чикатило будоражит наши нервы и занимает наши умы. Ибо прославился он на ниве сексуального маньячества.

    Или вот ещё: сплёвывая и отхаркиваясь, с жадным упоением вглядываемся мы в счастливые лица «сладких парочек» «голубых». Ну, это, когда мужик с мужиком... Надо ли объяснять, отчего однополые пары заняли весь эфир и страницы газет? Основное преимущество у них в том, что они не имеют и не могут иметь детей. А значит не будет многодетных семей. Поэтому и социальный кризис, и вопрос детского питания, и проблема с распашонками и ползунками – всё рассасывается, отходит на обочину. Всё гениальное – просто. Глядишь, лет через десять путём внедрения новейших секс-разработок и удастся создать гармоничное общество. Без детей, без Чикатило, без разводов...

    Демократия укрепляется не на баррикадах, нет... Подойдёшь к окну, выдохнешь в форточку пар и задумаешься: «А что я сделал для окончательной победы секса в отдельно взятой квартире?» Ох, как была права совгражданка, утверждавшая, что секса-то у нас и на понюх нет. Барков есть, мат есть, а этого самого – нет. Ясное дело, с укреплением базарных отношений, с разгоном нардепов, с освобождением Руцкого из Лефортово ростки цивилизованного эротизма появились-таки. И секс из узкополитического понятия превратится в народное достояние. Мало-помалу процесс набирает силу.

    Но тут таится парадокс. Чем больше говорят о сексе, тем меньше его в жизни. Обратная зависимость: все силы уходят на разговоры про это, а физических возможностей уже не остаётся. На голодный желудок, ясное дело, лучше только говорить. В то время как деликатесы – куриные яйца, говядина, свинина, сельдь иваси – становятся всё менее доступны трудовому люду, не станет ли и секс деликатесом? И не отдадим ли мы наш секс кучке капиталистических революционеров, ещё именуемых мафией. И не останется ли проституция только политической?

    Разговор этот мы считаем нужным продолжить и в будущем. А пока ждём ваших писем, звонков, подкопов и бомб с часовым механизмом. Должны сказать своё слово и женщины: «голубые» отбивают мужиков, а на женской улице так и не наступает праздник.

    Наверх


    Наши в городе


    По Мичуринску ехали антоновцы. Лошади были подстать всадникам: неказистые, худобные, с выпирающими каркасами рёбер. Казалось, что не далее как вчера какой-нибудь беспаспортный цыган-конокрад увёл их из колхозной конюшни и на корню продал этой кучке людей. Антоновцы смотрели на зевак гордо и чуть-чуть с презрением, сплёвывая на снег много и звонко. Лошади клали жидкий навоз чуть ли не каждую минуту, и за отрядом тянулся след плевков и конского дерьма.

    Антоновцы проследовали по всей улице Советской, свернули на улице Филиппова от бюста одноимённого названия [имеется в виду бюст Героя Советского Союза Н.А. Филиппова. – ред.], разогнали своим вторжением базарный круг, подавив по пути несколько коробок с мороженым, шоколадными батончиками и заодно вмесив в снег два-три сделанных «под Японию» магнитофона, и проследовали до Боголюбского собора. По устоявшейся ещё со времён Мамонтова и тамбовского мятежа традиции антоновцы там остановились на некоторое время помитинговать.

    Отставшие конники подгоняли людей плетками на митинг. Собралась изрядная толпа. Верующие также были вышиблены из собора, они присоединились к числу митингующих. Обыватели оглядывались назад, но, видя лошадиные морды и косые взгляды антоновцев, смирялись. Было морозно, падал редкий снег, пахло революцией.

    На ступеньки поднялся длинный худой мужик в замызганной фуфайке и хрипло крикнул:
    – Митинг объявляется открытым. Перед вами сейчас выступит Антон.

    Все посторонились. Антоновцы были одеты одинаково – в рваное, и у всех у них были схожие похмельные лица, поэтому выделить среди них главного не представлялось возможным. Но такой всё же отыскался. Одет он был в рваную болоньевую куртку с норковым воротником, перетянутую от левого плеча до правого бедра милицейской портупеей, которая крепилась на болоньевом пояске. Примечательна была у него и шапка: она была новой, из искусственного серого меха. Чёрные, сбритые на ширине носа усики отдавали чем-то знакомым по школьно-хрестоматийному курсу.

    Он обвёл острым взглядом толпу. Митингующие подались назад.
    – Благодарю вас, свободные люди, собравшиеся здесь по велению сердца и совести! – В его голосе послышалась слезливость. – Вас не напугали ни грядущие репрессии, ни проклятия жёлтой прессы – а теперь вот тут надо ли мне говорить, что несмотря на годы ига, в России и Мичуринске остались мужественные люди? Надо или не надо?

    В последних словах зазвучал металл.
    – Говори, чего там! Зазря мы, что ли, тут мёрзнем? А они пусть послушают! – Это проорал из заднего оцепления всадник, восседавший на кобыле, которая, казалось, вот-вот рухнет от недоеда и жестокого обращения.
    – Тогда говорю! – резюмировал Антон. – В чём корень наших бед? Мы отдали власть лавочникам, капиталистам и армянам. Мы отдали святое – мечту о владычестве коммунизма во всём мире. Ещё во времена Ивана Калиты угнетённые верили, что встанут у власти генеральные секретари и всё поделят. И ведь было такое время! Говорю вам, мать вашу, было! А что теперь? Генеральные секретари отчего-то захотели жить по-новому и стали президентами. И что самое обидное, они ими стали, но при этом поступились принципом: не тронь бедного, потому что с бедного мало что возьмёшь. Нет, как ни нужна колбаса, а без неё жили. Но я спрашиваю: где мечта о справедливости?
    – Да что там: бей армян и жидов – и всё будет по-нашему! – это опять завопил всадник на полудохлой кобыле. Последние его слова заглушил снег, и поэтому вместо «по-нашему» послышалось короткое «наше».
    – Вот он, глас народа! – Антон вытянул руку, и слева под мышкой обнаружилась дыра. – Кто же возьмёт на себя роль народных мстителей? О, нет, не вас я сделаю карающей десницей безработных пролетариев! – Выступающий энергично взмахнул рукой. – Мои орлы всё сделают за вас. Ополчение имени Минина, Пожарского и меня возьмёт на себя всю грязную работу по истреблению паразитов и инородцев. Но нам нужны ваши горящие сердца и финансовая поддержка. Не на лошадях же мы должны осуществлять вековую идею Маркса. Нет, не на лошадях! – Антон бросил голову на грудь, отчего даже лопнула портупея. – Мы бросим к вашим ногам и Кремль, и Индийский океан, но, как и во времена Минина и Пожарского, от вас требуются пожертвования. Я знаю, что вы бедны, но у вас есть обручальные кольца, золотые зубы и даже ваучеры.
    – Попрошу делать взносы! – вмешался длинный мужик в фуфайке. – Для свободы ничего не жалко.

    Проникновенные слова страшно напрягли толпу, и возбуждение передалось лошадям. Одна из них не выдержала и понесла в сторону, выкидывая худые ноги с острыми копытами впереди головы. В образовавшуюся дыру митингующие хлынули мощным потоком и стали разбегаться по подворотням. Попытки антоновцев задержать людей ни к чему не привели.

    В кольце остались только двое – батюшка и древняя старуха, которая в силу своей дряхлости не смогла убежать.
    – В какой уже раз! – сплюнул ожесточённо худой мужик в фуфайке. – Сколько нужно повторять тебе, Антон, что не на лошадях это делать надо, а на машинах. Чего им ржаветь-то?
    – Бензин нынче дорог, – возразил Антон.

    Потом, помолчав, обратился к батюшке:
    – Давай, святой отец, сымай рясу и крест. Пригодятся...

    И такая тоска прозвучала в его голосе, что батюшка молча снял требуемое и сложил всё на снег.

    С вокзала донёсся голос репродуктора: «Поезд Астрахань-Москва прибывает на первый путь...»
    Антоновцы уже что-то тащили из ближних домов...

    Наверх


    Вот вам и Вот!


    На чудесненьком зрелище мне, братцы, посчастливилось оказаться 22 февраля. В кинотеатре «Космос» [г. Мичуринск. – ред.] давал сеанс космической связи принц белой магии, танцор на битом стекле, гипнотизёр Александр Вот. Вот – это псевдоним сценический. Коротко и ясно. Конкретно и чётко. Как, например, «вон», «цыц», «пшёл», «кто козёл?» и т.д. Вход был свободный. Для всех, кто заплатил 100 (сто) рублей. Проходи и садись. Хлеба нынче не хватает, чего не скажешь о зрелищах. И народ, судя по заполненному залу, зрелищ жаждал.

    После Жердевки, Ржаксы и других знаменитых городов принц белой магии решил поразить мичуринцев. Наповал. Длительная творческая командировка по ДК и клубам нисколько не отразилась на внешнем виде принца – он был бодр, что сразу и показал всем довольно живым повиливанием бёдер, обнажённым (хоть и не мускулистым, хоть и не ахти каким) торсом. При синем свете, льющемся из юпитеров, принца могли спутать с тощей курицей (которых, как кажется, душат на мясокомбинате, потому они и имеют синюшный оттенок) или, на худой конец, с тем, что описал поэт: «Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца!», – но громовой голос из динамика недвусмысленно, со 150-ваттовыми интонациями произнёс: «Александр Вот! Имеет диплом школы экстрасенсов! Участник «Взгляда», «Музобоза». Он покажет вам!» И все облегчённо вздохнули и поняли – шоу началось. Подтверждая это, принц ещё раз повилял бёдрами.

    Двое приглашённых из зала завернули в газетку бутылку и разбили её молотком. В зале кто-то искренне изумился: «Во даёт! Она же десять рублей стоит». Осколки ссыпали на столик, уже заваленный стеклом. Рядом поставили и подставку с длинными гвоздями. Принц, выйдя из-за кулис, опять подёргал бёдрами, встал на столик и ударил несколько раз ногами по стёклам, после чего оперативно улёгся спиной на гвозди. Ненадолго, но впечатляюще. И удалился. Без ран. Ведущий торжествующе заявил ассистентам из зала: «Каково? Может быть, из вас кто-нибудь по гвоздям походит?» Один из этих «кто-нибудь» сказал: «Да я не прочь. Только вот разуваться неудобно – я после работы и носки не менял».

    Видимо, не желая портить впечатления другим, ведущий бодро размышлял над «феноменом и безграничными возможностями принца белой магии»: «Пусть любой подымится сюда, желательно с серьёзными заболеванием, чтобы Александр Вот поставил вам точный диагноз». Желающие нашлись. Вышел молодой человек. Принц обошёл вокруг него и выдал диагноз: «Гастрит. Пониженная кислотность». Больной сверху вниз посмотрел на феномена и как-то грустно произнёс: «У меня врачи нашли пока только бронхит». «Я такие лёгкие заболевания не определяю, – отпарировал экстрасенс. – И вам стыдно морочить публику несерьёзными заболеваниями». И зрители застыдились за мичуринца, у которого, к сожалению, не были сломаны руки, не нашёлся рак, и что он вообще ходит по земле, а не возят его на коляске.

    Другой экземпляр был удачнее. С отёками под глазами. Он тяжело встал перед принцем. «Гастрит. Пониженная кислотность. Почки», – после обхода больного выдал Вот. «А ведь верно – почки!» – радостно согласился экземпляр. И стало весело: действительно, экстрасенс, действительно, знает. Положим, гастрита у больного не было, но кто знает – может, и будет. Человеку-то, наверное, за шестьдесят. А у принца, возможно, у самого гастрит (не зря говорят: «У кого чего болит, тот о том и говорит») или он просто запомнил: гастрит – слово красивое и научное. Поди, простой человек, разберись – что там: повышенная или пониженная кислотность.

    Принц между тем продолжал чудить (от слова «чудеса»). Памятуя о том, что утюги, сковороды и прочую кухонную утварь лепить на тело после многочисленных людей-магнитов как-то даже пошло, он на ладонь прилеплял (на несколько секунд, правда) часы, зеркальце, расчёску и даже линейку, для чего-то сжимая большой и указательный пальцы так, словно зрители этого не видят. Или делают вид, что не видят.

    В курилке между тем один из ассистентов-зрителей расходился:
    – Кому он лапшу вешает? Стекло от бутылки в сторонку ссыпали, а на столике – стекло без граней. А гвозди так плотно стоят, да ещё вдобавок тупые, что на них и дистрофик не уколется.
    – Вы что же, принцу не верите? – осторожно, чтобы не вызвать добавочного гнева и не довести человека до мордобития, поинтересовался я. – Что же вы сами на гвоздях не походили?
    – Говорил уже – неудобно, носки пахнут, – махнул рукой неверующий. – А всё жена: пойдём на колдуна! Да ещё детей взяли. Четыреста рублей ухлопали. Ладно, дома разберёмся. – Он поскрипел зубами. И отчаянно пошёл в зал.

    К величайшему сожалению, принц белой магии на этом представлении не вступил в контакт с внеземными цивилизациями. Может, устал. Или просто надоели ему эти инопланетяне. Ведь и правда, за время гастролей всё уже обговорили – и гонорары за выступления, и количество зрителей, и чем кормят... А жаль. По слухам, в зале и санитары были. С ул. Герасимова, 100 [адрес городского психдиспансера. – ред.]. Им-то не привыкать контактёров вязать. И принцев, и простых смертных... Только вот не стал беседовать Вот ни с Альфой Центавра, ни с туманностью Андромеды. Наверное, оставил про запас, на телевизионную передачу «НЛО: необъявленный визит»...

    Наверх


    Как спекулянт Ельцина пивом угощал и получил за это медаль


    Какое может быть, к чёрту, настроение, когда будильник мерзко дребезжит тебе в ухо, когда за окном мартовская слякоть, а в желудке тяжесть от вчерашнего «Армугона»? Но это так, мелочь быта, а работа работой, выживание выживанием. Вот отчего в пять часов я на ногах и для подъёма настроения мурлычу песенку «А ты такой холодный, как айсберг в океане...» Чтобы не разбудить соседей через стенку, кладу бутылки с пивом в сумку на колёсиках аккуратно. Соседи вообще-то ничего, только они все поголовно думают, что на пиве, которое я привожу из Липецка или которое мне отдают барыги для перепродажи, можно разбогатеть. Нет, конечно, если бы у меня была машина, миллионов десять для разворота, то дело пошло бы. А так... Смех один. Единственное, на еду и сигареты хватает. Только вот соседям не докажешь. И смотрят они на меня, как Ленин на буржуазию. Или как эсерка Каплан на Ленина.

    В сумку на колёсиках входит двадцать пять бутылок. С каждой я имею по 400 рублей. Итого – десять тысяч за одну сумку. Когда работал младшим научным сотрудником на кафедре политической экономии, студентам я неустанно твердил: как плохо жить людям при капиталистических отношениях. Нынче, со своим практическим опытом, я бы говорил то же самое, но убеждённо и страстно. На железнодорожном вокзале, где я торгую и куда везу сейчас свою авоську, жесточайшая конкуренция: с одной стороны – мордовороты в кожаных куртках, с другой – ветхие бабульки... Мордовороты норовят сушёным лещом по лицу съездить. Бабули могут бутылки побить. Милиция запросто пиво отнимет и на твоих глазах, особенно, если с похмелья, его выпьет. Я на различные хитрости иду, чтобы не попасть в протокол и не получить лещом по фэйсу.

    Дорога до вокзала занимает двадцать минут. Это если рысцой. Доктора говорят: трусцой от инфаркта. Так вот, инфаркт мне не страшен, если верить докторам. Если бы сейчас соседи шли рядом, то ни за что бы не поверили, что это именно я тащу с собой авоську. Потому как глубоко убеждены: такие люди пешком не ходят, а ездят исключительно на «мерседесах» и «вольво». Или, как уже последняя ступень, на такси.

    Я соображаю, кто придёт первым на вокзал. Непременно подтащила уже ящик с пивом к перрону разухабистая бабёнка по прозвищу Селёдка. Два года назад она жила с вьетнамцем и с ним жарила слабосолёную иваси. От такой неугомонной кулинарии дом однажды вспыхнул и сгорел. Теперь Селёдка сошлась с удмуртом и насквозь пропахла чесноком. Даже покупатели чувствуют этот запах и обходят.

    Другая личность, которая не уходит с вокзала, а днюет и ночует там, Лёнька-контактчик. Этот ничем не торгует. Мне он помогает хорошо. Когда появляются менты, под его охрану я сдаю товар, а сам стою безо всего. Лёнька пребывает в постоянном возбуждении. Несколько месяцев назад он был рубщиком мяса на колхозном рынке. И вот, когда он крушил здоровенным топором свиную тушу и привычно сбрасывал некоторые филейные куски под прилавок, внезапно вспыхнул свет в тёмном помещении. Лёнька узрел пред собою белое создание со сковородкою на голове, которое сурово сказало: «Что ты, Лёнька, о душе не думаешь? Пора бы подумать...» И исчезло. Вместе с порубленною тушею. С тех пор экс-рубщик носит в руках священное писание и ждёт контакта. Иногда Лёньке везёт – и тогда он падает на колени и разговаривает час-другой-третий...

    Если бы соседи видели, с кем мне приходится работать бок о бок, то немедля позвонили бы в психдиспансер на улице Герасимова, 100.

    На улице до неприличия тихо и безлюдно. Закрыты коммерческие ларьки. Нет пьяных и бомжей. Чёрт-те что, а не вокзал! Каждая ступенька вымыта. Как в Копенгагене каком! Я не допёр, отчего это и почему. Душа моя вознеслась от отсутствия конкуренции. Скоро поезд «Москва-Тамбов» прикатит, и за двадцать минут я управлюсь. Можно брать дороже, потому как другой альтернативы мне нет! Я быстренько развязал свою сумку на колёсах и взглядом по площади прошёлся: никого! Как-то неуютно всё-таки: с одной стороны никого, а с другой – напряжение эдакое в воздухе, и тут я один, с пивом. King size сплошной! Соседи такое увидели бы, с зависти бы лопнули!

    Репродуктор что-то прошипел и смолк. И тут распахиваются все двери вокзала, вспыхивает иллюминация «Демократия победила!», вывозят столы с икрой красной, чебуреками и копчёными курами женщины, все, как на подбор, в белых халатах, выскакивают краснорылые граждане в норковых пальто и шапках... Один из них бочком ко мне подскакивает и шёпотом интересуется: «Ты из РОВД, ФСБ или ГОВД?» Я остолбенел поначалу, а он мне флаг трёхцветный в руки суёт. Взял. Стою: в одной руке стяг трепещет, в другой – бутылка с пивом «Матырское». На первый путь поезд прибывает: на окнах – ажурные занавески, а в тамбурах – ребята, квадратные, как шкафы.

    И выходит из одного вагона мужик. Высокий такой, с непокрытой белой головой. Вокруг него телохранители суетятся, женщины в белых халатах к нему столы толкают, народ в мехах заинтересованность и восторг выражает. Тут я догадался: «Батюшки! Да это наш президент!» И сразу мне всё стало ясно. Ведь был же слух, что Ельцин через Мичуринск поедет. Что всех бродяг с вокзала в КПЗ попрятали, а заборы коричневой краской покрыли. Влип...

    А Борис Николаевич сразу меня увидел. Вернее, пиво. Вот что значит государственный взор! Подходит и просто так говорит: «А ну-ка, открой! В горле что-то пересохло». И видно, что с похмелья. Не брезгует нашим братом, не боится, что отравлю. На доверие – доверием. Открыл я бутылку и ему подаю.
    – Пиво холодное, Борис Николаевич, – говорю. – Не застудились бы.
    – Ничего, я привычный, – отвечает он мне. – Ты пока вторую открывай.

    Эх, если бы меня сейчас соседи видели – враз бы свои ядовитые языки попрятали...
    – Как вы живёте тут? – прикончив первую бутылку и отпив из второй, спрашивает президент.
    – Да пока живём, Борис Николаевич. Скоро весна – полевые работы, картошку сажать будем, капусту, физалис, топинамбур, – отчитываюсь я перед ним. – Свободы у нас прибавилось. Военные операции в Чечне поддерживаем. Красно-коричневые у нас были когда-то, но нынче все повымерли. И мэр у нас хороший. Вот заборы у вокзала покрасил. Строиться позади роддома разрешил. И продукты у нас есть. Купить всё можно.
    – Вижу. Пиво-то какое у вас вкусное. Ничуть немецкому не уступает. Надо нашу промышленность развивать. Не всё же «Вискасом» иностранным питаться. А пиво, кстати, не оборонный ли завод выпускает?
    – Нет, «оборонка» у нас кофемолки и удочки-закидушки делает. Говорят, скоро выпуск ночных горшков освоят. Со сменным дном.
    – Это хорошо. Это нужно. Конверсия. Я вот тут указ скоро подпишу, чтобы уже в этом году у нас капитализм уже был. А то некоторые реванш хотят взять. Чтобы, значит, всё было по-старому: крестьянин сеял, рабочий трудился, продавец торговал, а покупатель покупал. Наш народ вдохнул демократию. Он теперь от неё не откажется. У вас-то как, за Зюганова не голосовали?
    – За Зюганова нет, а вот за Жириновского – да. Тёмные элементы. Которым хоть беса лысого, но чтобы хлеб не каждый день дорожал, а хотя бы через две недели.
    – Насчёт хлеба я решу. У меня на столе указ лежит: установить цену на хлеб в размере одного доллара за килограмм – и больше не повышать. А кто осмелится, с тем за нарушение дисциплины омоновцы поработают. Думаю вот, скоро каждого десятого гражданина России омоновцем сделать. Как вы тут, поддержите?
    – Обязательно поддержим, Борис Николаевич! Я бы на вашем месте каждого второго или омоновцем, или милиционером сделал бы. Преступников-то сразу насколько уменьшится! – И я третью бутылку ему подаю.
    – Я подумаю. Преступники у нас распоясались. Между нами говоря, даже в Кремль проникли. Иной раз зайдёшь в какой-нибудь кабинет и не поймёшь: все сотрудники по «фене» говорят. Я уж указ подписал, чтобы говорили на литературном языке, а не помогает. Уволить, что ли?..
    – А вы, Борис Николаевич, их долларом. Кто скажет неприличное, сразу штраф на пол-оклада, – говорю я и добавляю: – Может, водочки выпьете?
    – Нет, водку не буду. Ехать надо. У меня сегодня ещё остановок десять будет. Надо же посмотреть, как народ живёт. У вас тут ничего – вот и простые пассажиры жизнерадостные какие-то у вас... Некоторые говорят, что нация вымирает, что реформы не идут, а вот так пообщаешься – и сразу на душе спокойно. Как подумаю: и что будет, если другой к власти придёт? – и выборы хочется отменить. У меня под столом лежит указ о переносе срока. Так и тянется рука за ним. Ничего, время ещё есть. Не хочется народ сиротой оставить...
    – И не надо, господин президент, никак не надо.
    – Ну ладно, Михаил, бывай. Щас меня в вагон понесут. Ты мне бутылочки две выдели. А я тебя за это...

    И любимый президент полез в карман, достал коробочку и прицепил на мою болоньевую куртку медаль «Герой России». Потом потрепал меня по плечу – и понесли его телохранители в вагон. Быстро развело его что-то...

    Я по-быстрому собрал свою сумку, но уйти не успел. Набежали пассажиры в норковых полушубках, из-под которых милицейские штаны с красной полоской торчали, и пиво моё разобрали. Правда, не за просто так, а за деньги. Потому что медаль моя их в испуг ввела.

    Президентский состав тронулся. Я смахнул слезу с правого глаза и помахал рукой. Вот только спросить забыл, когда он назад поедет. Ничего, сам догадаюсь. Как увижу, что забор перекрашен – вот тут всё ясно и станет.
    А медаль свою соседям обязательно покажу...

    Наверх


    И Ленин, как живой, со мною говорил


    Надо же такому случиться! Аккурат под седьмое ноября приснился мне чудный сон. Вроде бы иду я по улице, а мне навстречу Ленин. Такой молодой. Такой свежий. Словно с картинки букваря, по которому я обучался грамоте и письму в розовом детстве. И вот идёт он весёлый, с сумасшедшинкой в глазах и весь-весь загорелый. Видно, только из Разлива вернулся. Или из Шушенского. Или с Капри. А может быть, из Швейцарии, где присутствовал при открытии мемориальных досок своего имени.

    Остановился Владимир Ильич у собственного памятника, тихонько проговорил как бы только для себя: «Не об этом ли мечтало прогрессивное человечество? Простой и обыкновенный – и в бронзе. Или в алебастре». Не вынесло сердце моё, и, весь обуреваемый светлыми и нежными чувствами, кинулся я к памятнику. Вернее, сначала к живому вождю, а потом уж к его изваянию.
    – Вы, – говорю, – может, и не догадываетесь, а я каждый день здесь чищу.
    – Это ещё зачем? – спрашивает Владимир Ильич, а искринки веселья, словно бесенята, так в глазах у него и прыгают.
    – Ну как «зачем»? Чтобы, значит, плыть в революцию дальше...

    Потрепал меня Ленин по плечу, улыбнулся лукаво:
    – Что ж, товарищ, пойдёмте. Посмотрим, как вы здесь живёте.

    И мы пошли.

    А вокруг... Праздный люд гуляет. Кто красные флаги перекрашивает в трёхцветные, российские. Кто российский флаг – в одноцветный красный: разрежет себе вену и ждёт, пока кровь не обагрит полотнище. А кто-то вообще без флага. Так просто. Это которые пьяные. Весело и хорошо. Железные будки, почему-то называемые ларьками, торгуют водкой и жвачкой. Нищие и беженцы подаяние просят. Безработные уставили все углы моршанскими сигаретами и липецким мороженым. Милиционеры с дубинками и наручниками ходят. Пьяные матерятся.

    – Видите, Владимир Ильич, – говорю я, – Россия вспряла ото сна. Согласно высшим распоряжениям и декретам, все в кооперацию двинули. Предприниматель размножился необычайно. Людям наконец-то дали свободу – или жить торгуя, или умереть не торгуя.
    – Необыкновенно хорошо, батенька! Я ведь говорил всем этим проституткам-троцкистам, мракобесам-зиновьевцам и гуманистам-плехановцам, что русский народ, дай ему воли, из берёзы щи сварит... А эти... как их?.. паразиты-интеллигенты разве ещё живы? – проглатывая «р» и частя, вскипел Владимир Ильич.
    – К сожалению, пока ещё существуют. Но вымирают. Думаю, что через два-три годика им всем карачун обеспечен. Только энтузиасты остались – и в науке, и в просвещении, и в газетах. Но и этих, которые пока ещё гниют и травят воздух речами о добре и справедливости, мы на коротком поводке держим. Голодное брюхо, если знаете, Владимир Ильич, к мыслям не располагает.
    – А туалеты как? Сортиры-то как? Унитазы из чистого золота? – загорелся внезапным интересом вождь мирового пролетариата, который, как я убедился во время разговора, по-прежнему был живее всех живых.
    – Скоро, товарищ Ленин, будут там золотые стульчаки. Недолго ждать осталось, – взволнованно рапортовал я. – Пойдёмте, сами убедитесь.

    При входе в туалет белела короткая надпись: «Вход – 200 рублей. Салфетка для подтирки – 150 рублей». Мрачный тип цыганского типа, играя перстнями из драгметаллов на волосатых пальцах, курил «Camel» и длинно матерился, отсчитывая сдачу. Какой-то завшивленный мужичонка предлагал ему за то, чтобы сходить «по-лёгкому», почти неначатую пачку димедрола.

    – А что же вы, товарищ, не в Сибири? – сразу подступился к меняле Владимир Ильич. – Там рабочие руки нужны – леса много, а людей мало.
    – Господин Ленин, меня из Сибири под зад коленом вышибли, – сразу узнал вождя мужичонка. – Лес нынче в цене. Фирмы разные понаехали. Нефть в цистерны накачивают, соболей живых заготавливают, только щепки летят... Мы там, господин Ленин, не нужны.
    – Ну, коли так, – сменил тон Владимир Ильич, – тогда ехай в Гондурас – будем революцию готовить. На, держи...

    И человечный вождь отсыпал в горсть мужика 200 рублей. Мелочью. Ещё царской чеканки.

    Мы вновь вышли на улицу – как раз к тому месту, где стоял памятник опять же вождю.
    – А вот под этим я каждый вечер чищу, – не удержался я.
    – А позвольте узнать, от чего вы себя чистите? – поинтересовался Владимир Ильич всё с теми же прыгающими бесенятами в глазах.
    – Да не себя, Владимир Ильич, а других. От наличности чищу, от одежды. Однажды вечером стою, чищу, – предался я сладким воспоминаниям, – и вижу: идёт мне навстречу самый настоящий буржуй. Рыло – во, живот – в три обхвата. Целых две тысячи я с него взял. На испуг.
    – А не страшно?
    – Да жить-то как-то надо. Уж больно хочется в революцию плыть.
    – Правильно. Но-нашенски это, по-пролетарски. Экспроприация экспроприаторов. А власти как, препон не чинят?
    – Нет, власти сами «чистят». Да так, что у других зависть просыпается. И рука кирпич ищет.

    Прямо на нас шёл человек с гранатомётом. Гранатомёт последней модификации был ещё в смазке.
    – Смотрите, Владимир Ильич. Прямо как у вас: «Теперь не надо больше бояться человека с ружьём», – умилённо произнёс я. И крикнул: – Эй, товарищ! Эй, браток! Куда ты?
    – Белый дом иду защищать, – на ходу отвечал браток и прибавил шагу. – Опять там заваруха.

    Следующее слилось для меня в один ужасный миг. Откуда-то набежали ещё человек пять с установками «Стингер», и открылась пальба. Шальной снаряд задел драгоценное тело дорогого вождя. Я снял с головы пыльный шлем и склонился гордо над умирающим телом вечно живого вождя. Побледневшие его губы ещё успели сказать:
    – Правильной дорогой идёте, товар...

    Я разрыдался и проснулся. Рассветало. Юный ноябрь заглядывал в окно. Пора было идти к памятнику Ленина. Чистить...

    Наверх


    Код для вставки анонса в Ваш блог

    Точка Зрения - Lito.Ru
    Михаил Филиппов
    : РЫНОК НА ВЫЖИВАНИЕ. Прозаические миниатюры.

    17.04.06
    <table border=0 cellpadding=3 width=300><tr><td width=100 valign=top></td><td valign=top><b><big><font color=red>Точка Зрения</font> - Lito.Ru</big><br><a href=http://www.lito1.ru/avtor/filip>Михаил Филиппов</a></b>: <a href=http://www.lito1.ru/sbornik/2389>РЫНОК НА ВЫЖИВАНИЕ</a>. Прозаические миниатюры.<br> <font color=gray> <br><small>17.04.06</small></font></td></tr></table>


    А здесь можно оставить свои впечатления о произведении
    «Михаил Филиппов: РЫНОК НА ВЫЖИВАНИЕ»:

    растянуть окно комментария

    ЛОГИН
    ПАРОЛЬ
    Авторизоваться!





    НАШИ ПАРТНЁРЫ



    Журнал «Контрабанда»





    Издательский проект «Современная литература в Интернете»





    Студия «Web-техника»





    Книжный магазин-клуб «Гиперион»





    Союз писателей Москвы





    Фонд социально-экономических и интеллектуальных программ





    Илья-премия



    Поэтический альманах «45-я параллель»

    Поэтический альманах
    «45-я параллель»





    Литературное агентство «Русский автобан»

    (Германия)


    О проекте:
    Регистрация
    Помощь:
    Info
    Правила
    Help
    Поиск
    Восстановить пароль
    Ожидают публикации
    Сервис:
    Статистика
    Люди:
    Редакция
    Писатели и поэты
    Читатели по алфавиту
    Читатели в порядке регистрации
    Поэты и писатели по городам проживания
    Поэты и писатели в Интернете
    Lito.Ru в "ЖЖ":
    Дневник редакции
    Сообщество
    Писатели и поэты в ЖЖ
    Публикации:
    Все произведения
    Избранное
    По ключевым словам
    Поэзия
    Проза
    Критика и публицистика
    Первый шаг
    История:
    1990 - 2000
    2000 - 2002
    2002 – 2003
    Книги
    Online:
    Новости
    Блоги
    Френд-лента
    Обсуждение
    Вебмастеру:
    Ссылки
    HTML-конвертер
    Наши баннеры
    как окупить сайт

    Offline:
    Петербург
    Одесса
    Минск
    Нижний Новгород
    Абакан
    Игры:
    Псевдоним
    Название романа
    Красный диплом
    Поздравление
    Биография писателя
    Все игры
    Информация:


    Rambler's Top100 Яндекс цитирования Dleex.com Rating