п»ї Точка . Зрения - Lito.ru. Игорь Корниенко: (Прозаические миниатюры).. Поэты, писатели, современная литература
О проекте | Регистрация | Правила | Help | Поиск | Ссылки
Редакция | Авторы | Тексты | Новости | Премия | Издательство
Игры | «Первый шаг» | Обсуждение | Блоги | Френд-лента


сделать стартовой | в закладки | вебмастерам: как окупить сайт
  • Проголосовать за нас в сети IMHONET (требуется регистрация)



































  • Статьи **











    Внимание! На кону - издание книги!

    Игорь Корниенко: .

    Это большой сборник, который обязательно надо прочесть. Хотя бы потому что автор получил премию Астафьева, а её кому попало не дадут.

    Редактор отдела критики и публицистики, 
    Алексей Караковский

    Игорь Корниенко

    2008

    Дыра в заборе ДВА ВОСЬМЫХ МАРТА ЗАДВИЖКА ДАЧА Между первой и второй… ЩЕНОК Вернись, Ленин! Бутылка и бомба (Отрывки из писем бывшего заключенного в газету) РАЗРЕЗ КИЛЬКИН СУП (Ненужный человек) КИРПИЧИ ТОНИ, АТЛАНТИДА! ГРОБЫ


    Дыра в заборе


    1.
    Он убил его быстро. Хватило одного удара кирпичом в затылок. Убил возле той самой дыры в заборе, в которую Вадик залез впервые три недели назад. Вроде и ходил он этой дорогой в школу мимо парка вот уже столько лет, а дыры не замечал. И надо же было тем солнечным утром увидеть её и залезть посмотреть что там. А там был кем-то устроенный лаз в гуще вечнозеленого кустарника, окурки, куски рваных газет, куча тряпья и чья-то липкая ладонь, неожиданно закрывшая ему рот. И голос, и запах свежего перегара:
    - Заорешь и никогда из этой дыры не вылезешь.
    И Вадик не закричал. Он крепко зажмурил глаза и мысленно позвал маму. Сегодня был день его рождения. Сегодня ему исполнилось 12 лет.
    2.
    Солнце в комнату всегда впускала мама. Она открывала занавески и говорила:
    - Вставай, соня, солнце тебя заждалось. Смотри, как оно улыбается.
    Вадим любил рисовать ярко-желтое солнце с широкой белоснежной улыбкой, а ещё с голубыми глазами и пуговкой-носом.
    Солнце всегда улыбается хорошим мальчикам и девочкам.
    Мальчик жмурится, потягивается в теплой постели. У него веснушки и срыжа волосы, он долговяз и всегда улыбается.
    - С днем рождения, сынок, - говорит женщина и целует сына в уголок губ, - подарок за мной вечером.
    Мамы всегда поздравляют нас с днем рождения первыми.
    3.
    - Хороший мальчик. Ты ведь мальчик? Ты не играл в девочку никогда? Или играл?
    Вадик стоит на карачках, на сырой куче старых газет. Кто-то навалился на него, кто-то шарит одной рукой по его животу, ногам… Мальчик боится открыть глаза. Он не понимает вопросов, которые ему задает некто за спиной.
    - Я сейчас уберу руку, и если ты закричишь, я убью тебя, а потом убью твою маму. Хочешь, чтобы я убил твою маму? У тебя ведь есть мама?
    Вадим кивает головой. Мерзко-липкая ладонь перемещается на шею.
    - Хороший мальчик. Правильно. Не надо кричать, только девочки кричат, а ты не девочка, и ты всё будешь делать, как я скажу. Правда, ведь?
    Вадим снова кивает.
    - Нет, ты ответь мне. Мне нравится, когда мне отвечают.
    Мальчик тяжело дышит, губы дрожат, он боится, что вместо слов из него вырвется плачь. Он напуган, ещё чуть-чуть, и слезы польются. А голос предупреждает:
    - И плакать не вздумай, ненавижу, когда плачут. Я сейчас сниму с тебя брюки, а ты отпустись на локти, и когда я скажу, будешь считать. Вслух считать. Давай ложись.
    Вадим подчиняется. Что-то холодное коснулось его обнаженных ног, потом что-то теплое, живое, потом голос сказал:
    - Начинай считать.
    Вадим сказал:
    - Раз.
    4.
    Эта была первая боль, которую он не смог заглушить. Первая боль, полная страха, унижения, ненависти… невозможности. Вадим не закричал, когда что-то пронзило его сзади, между ног, взвизг он погасил, укусив свой большой палец. Вкус крови. Полный рот крови и шрам от зубов на всю жизнь. Шрам на руке. Шрам на сердце. Шрам в голове, душе… Шрамы…
    Он уткнулся лицом в смятый газетный листок, и шрамом в сознание Вадима врезалась строчка из текста. Через несколько дней он вернется сюда и отыщет этот листок, чтобы еще раз прочитать эти слова: «Приготовься съесть или быть съеденным!»
    5.
    Час в ванной. Больно садиться, больно вставать и делать шаг, второй… То, что осталось между ног и на брюках, липкое желеообразное, отвратительно пахнет. Пахнет позором и слабостью. Пахнет потерей и предательством. Безбожием и безверием. Никто никого никогда не спасет. Люди скрывают в себе грязь. Таят чернь. Приготовься съесть. А вечером праздничный стол и подарки.
    - Ещё два года, и паспорт, и взрослый, - скажут за столом, не зная, что Вадик  сегодняшним солнечным утром уже повзрослел.
    Будет пахнуть салатом «Оливье» и мандаринами, как на Новый год. Только этот запах чистого детства остался где-то там, в дыре, и Вадима стошнило прямо на стол в тарелку с жареной курицей и салатом.
    6.
    Возвращение как повторение. Невозвращение. Место твоего унижения, твоего осквернения - оно наполняется новыми красками, наливается новым соком. Твоим соком. Кровью. Слезами... Те же листья под ногами, те же газеты, кусты над головой те же, тот же запах палой листвы и гнили, все, как и тогда, как три дня назад, и в то же время всё другое. Четче, ярче, выразительней, болезненней… Каждый штришок бьет по глазам и сердцу. Родит воспоминания. Повторение. Воздух на месте твоего падения предательски честен. Насыщеннее. Вот этот запах свежего перегара, запах его липких ладоней, запах табака и какого-то терпкого одеколона… Возвращение полно новой боли. Ненависти. Ненависти к себе, к нему, к маме… к людям. И от этого не избавиться. Не отстраниться. Не заслониться и не защититься. Это - как всё та же дыра в заборе, и её не залатать, не заколотить досками и гвоздями. Чем забить дыру в себе? В душе? В сердце? В жизни?..
    7.
    - Ты после дня рождения стал какой-то не такой, - скажет мама через неделю, - скрытный какой-то, что ли? Не улыбаешься даже. Не целуешь просто так. Не рассказываешь ничего. И почему перестал рисовать солнце? Мы же договаривались, каждый день начинать с нового улыбающегося солнца?..
    Они сидели на кухне, пили чай.
    - Всё нормально, ма.
    - Да у тебя и голос смотри какой, я что-то раньше не замечала. Какой-то глубокий, что ли? Взрослый.
    - Так росту, - Вадим улыбнулся и отпил чай, - ух, горячий. Кипяток.
    - Молоком разбавь, говорила же.
    Но от молока в чае появлялись до жути знакомые комочки, вспоминался запах…
    - Не, так сойдет.
    - Ты мне не ответил, Вадя, что-то в школе?
    - Каникулы же.
    - Ну, так во дворе, может, что случилось?
    - Всё тип-топ, мам, чесслово.
    - Мне сон плохой приснился.
    - Кошмар?
    - Плохой. Про тебя. Будто ты маленький и упал в канаву, помнишь, как у бабушки в деревне, где гуси купались? Только эта канава больше, и вода в ней, как мазут или нефть, густая такая, липкая. Я бегу, чтобы помочь тебе, а у меня ноги ели передвигаются. Вроде иду, только как в замедленной съемке, знаешь. Кричу, зову на помощь, а вокруг лес, и ты то покажешься весь в этой черноте, как в грязи, то скроешься. Потом всё прошло, и я вроде мою тебя маленького ещё совсем в тазике, а в тазу вода мутная, и у тебя глазки закрыты, и я плачу, кричу: «Вадик! Вадик, открой глазки!» И проснулась, и на душе так неспокойно, так страшно. Только бы ты не заболел. Думаю, только б с тобой ничего не случилось. Уж лучше я.
    И Вадим вздрагивает.
    «Хочешь, чтобы я убил твою маму? У тебя ведь есть мама?»
    «Нет, мама, лучше я» – думает мальчик, а вслух произносит:
    - Всё будет хорошо, мам, я тебе обещаю.
    Но солнце, улыбающееся солнце, Вадим так и не нарисовал ни на следующее утро, ни через неделю.
    8.
    Он подкараулил его на вторую неделю. Мужчина появился в парке по ту сторону дыры солнечным утром около одиннадцати часов. На нем был спортивный костюм черного цвета с красными лампасами. Он сел на лавку метрах в десяти от кустов, от места своего «кормления». У многих животных есть такие места. И почти у всех чудовищ. Этому чудовищу было за тридцать. Короткая стрижка, залысина. Нос горбинкой, худощавый, невысокого роста. Он смотрел опасливо по сторонам и ждал. Ждал очередную жертву дырки в заборе. Ждал час, третий, четвертый… Вадим терпеливо следил за ним в бинокль. Мальчик залез на крышу старого тира и удобно расположился за деревянной вывеской.
    Несколько раз за четыре часа чудовище прогуливалось по тропинке, провожая взглядом забредших в эту часть парка прохожих. У него была банка крепкого пива, которое он не спеша цедил. Четыре часа, и вот он удаляется в кусты, дальше через дыру в заборе и… Вадим идет за ним следом.
    Они переходят дорогу, идут мимо школы, мимо стадиона…
    Чудовище в спортивном костюме заходит смело в калитку частного дома. С номером 26. Вадим прислоняется к щели в заборе и видит, как мужчина целует старую женщину в щеку. Старуха сидит в саду в плетеном кресле и вяжет что-то омерзительно зеленое. Шарфик для сына-маньяка.
    - Я пойду в дом, поем, - слышит мальчик.
    - Я только подогрела, сынок, – отвечает женщина и тут же засыпает.
    - Попался, - говорит Вадим и улыбается, - приготовься быть съеденным.
    9.
    Во снах часто он видел снова и снова, как кто-то за спиной говорит:
    - Не смотри на меня. Если ты меня увидишь, твоя мама умрет.
    А ещё:
    - Продолжай считать, тебе ведь это нравится?! Ты же всегда хотел, чтобы тебя трахнули?! Ты же хотел стать девочкой. Тебе приятно, когда я тебя ласкаю вот здесь?! Считай!..
    И ещё:
    - Расскажешь кому-нибудь, и я приду к тебе домой и сделаю то же самое с твоей мамой. Понял!? Я убью тебя, и ты никогда не вылезешь из этой дыры. Я скажу в твоей школе, что ты сам попросил меня об этом. И маме твоей скажу. Ей понравится. Понравится ведь?
    Вадим не отвечал, он плакал, глотал слезы и считал. Считал до ста, потом до двухсот… Триста, четыреста, пятьсот.
    - Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот…
    На этом всё кончалось. Точнее, не всё, а что-то - кончалось. И что-то только началось.
    10.
    В дом номер 26 Вадим пришел после объявления в газете. В рубрике «Внимание, розыск» он увидел его. Чудовище. Теперь уже не опасное для него, для мамы, для всех-всех-всех - чудовище.
    Он позвонил и сразу вошел в калитку.
    - Здравствуйте, - сказал мальчик.
    Старуха сидела, как и тогда, в плетеном кресле, укутанная в пуховый платок, перебирая костлявыми пальцами клубок ниток.
    - Здравствуйте, - громче повторил Вадим, направляясь к хозяйке.
    - Здравствуйте, - ответила тихо и сухо старуха.
    - Можно?
    - Проходи, молодой человек. Я уже третью неделю не с кем не разговаривала, только сама с собой и с радио. Только оно сломалось, что ли, или волну сбила, шипит, хоть ты тресни, и всё, ты бы, сынок, наладил.
    «Сынок» как кирпичом по сердцу, как снова на четвереньки и считать… и запах вернулся, запах потных ладоней.
    - Где оно?
    - Радио? На подоконнике, на кухне, можешь не разуваться, уже давно не убиралась. Сил нет никаких. Как Гришка пропал, слягу, думала, ага. На кухне оно.
    В доме пахнет лекарством и мочой.
    Чудовище носило имя. Бред, и только. У монстров не должно быть человеческих имен, как и у животных. Кличка, не более, а тут имя. Григорием чудовище звали. В гостиной на полке, где книги и вышивка, фотографии в рамках.
    Оно жило здесь. Смотрело телевизор, читало, ждало…
    - На кухне, - пытается кричать мать чудовища, - на подоконнике, сына.
    - Нашел, - отвечает Вадим.
    Радио он выносит во двор, оставляя за спиной скромную кухонную утварь, маленький холодильник, сухие цветы в вазе. Пустую банку крепкого пива в мусорном ведре.
    Чудовища любят крепкое пиво.
    - Вы сбили волну, бабушка.
    Вадим садится на табурет и ставит радио на колени.
    - Вам радио России поймать или местное?..
    - Чтобы болтало побольше, не люблю эту новую музыку.
    Вадим говорит:
    - Угу, - и ловит волну.
    - Хорошо, что хоть ты пришел. Ты ведь соседский?
    - Узнал про ваше несчастье, думаю, навещу.
    - Хороший мальчик.
    И снова возвращение.
    - Мой тоже, Григорий, хорошим был мальчиком. Ты его не знал?
    Бесконечное возвращение. Дыра. Одна большая дыра в заборе – вот мир сегодня.
    - Знал, ну-у-у, не хорошо, но знал.
    - Как замечательно. Гриша был, как ты, когда мы приехали сюда, тебе сейчас сколько, пятнадцать?..
    - Тринадцать будет.
    - О, большой уже. Я знаю твою маму? Бабушку?..
    - Наверное. Мы живем на другой улице, - врет Вадим, - бабушка давно умерла, а маму должны знать.
    - Я многих перезабывала. Как слепнуть начала, боюсь выходить одна на улицу, только с сыном. А как ноги отнялись, так с костылем ходила, за сына держалась. Уже и на улице когда была, не вспомню. Как Гриша пропал, ещё хуже мне сделалось. С нервов глаза вообще не видят, ноги ели ходят, вот нашелся бы мой сын, всё б полегче стало б. Он ведь у меня один. А ты не единственный в семье?
    - Один.
    - Плохо одному. Уж и ругаю я себя за то, что второго не родила, всё бы Грише веселей было, а так рос бобылем.
    - Кем?..
    - Бобылем. Одинешеньким. Один, и друзей не было. Отец военный, всё по разъездам, некогда Грише дружбу было с кем-то заводить.
    Из радиоприемника неожиданно заорала музыка. Старуха бросила клубок и схватилась за уши:
    - Вот так же пищало тогда, когда сынка не вернулся домой, - произнесла она, когда Вадик убавил звук.
    - Это «Реквием», - сказал мальчик, - Моцарта.
    11.
    У чудовища была мать. Оно жило в доме с богатой историей. Чудовище собирало альбомы с фотографиями. Вот чудовище ещё младенец. Оно лежит на белых кружевах, голенькое, с крохотной, торчащей вверх пипиской беззубо улыбается. Дальше, через пару-тройку страниц, чудовищу семь лет, оно идет в первый класс. Печальные глаза выглядывают из огромного букета цветов. Глаза полны слез, оно не хотело оставаться без мамы. А мама, мама - вот она, на другом снимке, держит уже повзрослевшего монстра за руку. Они стоят у настоящего танка, и в глазах чудовища по имени Григорий теперь нет слез, в них боль и страх. Оно боится того, кто дал ему жизнь. Отец чудовища в военной форме, высокий, усатый мужчина не любил фотографироваться. Из четырех толстенных альбомов с фотографиями он всего на трех снимках, и на каждом у мужчины выжжены сигаретой глаза.
    А это Григорию семнадцать. Он с сигаретой и банкой крепкого пива. За спиной у него забор из железных прутьев - точно такой же, как в парке. Чудовище прищурило глаза. Улыбка – оскал хищника. Оно нашло место кормежки. Оно уже встало на путь волка и ягненка.
    Дальше куча фоток плохого качества, словно объектив измученного «Зенита» не хотел запечатлять то, что фотографировал монстр.
    Так оно, наверное, и было.
    12.
    - Небо дает и небо забирает, Вадима. Так всегда бывает. И будет.
    - Вы думаете, он умер, баба Ира?
    - Я уже плакать не могу. Выплакалась. Слез больше нет во мне. Ни слезинки. Месяц его ищут, найти не могут. Как в воду канул. Был бы хоть живой, и то ладно.
    - Уже месяц?! - нарочно удивляется мальчик.
    - Больше даже. Ты ко мне месяц как ходишь, так ведь?
    Старуха сидит на разобранной кровати и вяжет. Вяжет что-то отвратительно зеленое, вяжет, не глядя на спицы.
    - Ну да, так.
    - Вот видишь.
    - Найдут, - успокаивает он, - вот увидите.
    - Я уже тебя-то толком не вижу. Ты сам себе чай налей, и мне с полкружечки, только не крепкий, боюсь.
    - Чего боитесь?
    - Сердце.
    - Сердце?!
    - От крепкого чая не выдержать может. Хотя… хотя на кой мне без Гришки жить.
    - Не говорите так, баб Ир, зачем?! Вернется он. Найдется.
    - А если мертвый найдется?!
    Вадим отвернулся от лица старухи к плотно зашторенному окну. На кресле у окна лежала брошенная полтора месяца назад рубашка сына. Монстры любят зеленый и красный цвета.
    - Вам с сахаром?
    - Там в шкафчике наверху конфеты, помнишь, ты приносил? Я их только с тобой и ем, как праздник у нас как будто.
    - Я же вам их принес.
    - Ты деньги не зарабатываешь, а у меня пенсия хорошая. Я, знаешь, Грише копила денег на его день рождения. Он хотел себе что-то дорогое купить, вот я и копила втайне от него. Теперь, а теперь на кой мне эти тыщи?! Хочешь, возьми деньги с шкатулки, там моя пенсия лежит, не знаю, сколько осталось, купишь нам завтра, послезавтра вкусного чего-нибудь. Маме купи чего.
    - Нет, не надо.
    - Как так?! Ты  мне помогаешь, за продуктами ходишь, сидишь со мной, я так не могу. Доброе дело должно достойно оплачиваться. Я тебе сейчас сама дам.
    Она встает, держась за шкаф с бельем, потом за стенку…
    - Баба Ира?!
    - Не помогай мне, я сама, и не перечь. Ты мне сына заменил.
    Вадим больше не вздрагивает, услышав такое сравнение. Он привык. Как оказалось, у них с монстром много общего, так, по крайней мере, считает старуха. Она говорит, что и Гриша в этом возрасте был таким же добрым, обходительным и интеллигентным мальчиком. Любил клеить из пластмассы самолеты и читать фантастику, американскую особенно. Всегда бродил по городу в компании с одиночеством, не любил бранные слова, зато любил, когда его по утрам будят материнский поцелуй и яркое солнце.
    - Вас вот сейчас поставить рядом, вы будете как два брата-близнеца. Как одно лицо.
    13.
    Он убил его быстро. Хватило одного удара кирпичом в затылок. Убил возле той самой дыры в заборе. Железные прутья забора кто-то выкорчевал из земли. Некая неведомая сила, злая сила, проделала дыру, в которую легко мог пролезть любой, достаточно было хорошо нагнуться, а лучше встать на четвереньки (карачки). В этом месте парк порос дикими кустами  вперемежку с ежевикой, и муниципалитету до этого клочка парковой зоны не было никакого дела. Даже после изнасилования беременной женщины в этой части парка городские власти не зашевелились, не вырубили заросли, не установили фонари. Милиция  обходила этот угол стороной. Как, впрочем, и бичи, мелкие воришки, хулиганы и иже с ними. В поселке это место кто-то называл темным, а кто-то топью. Всё, что попадало в это место, на эту землю, моментально гнило, разлагалось и… исчезало.
    Вадим не испугался, когда мужчина завалился с хрипом на бок. Вадим не выронил кирпич, который подобрал специально для этого на стройке. Вадим ждал момента, когда сможет нанести второй и, быть может, сокрушительный удар по насильнику. Вадим увидел, как открылись и сразу закрылись глаза мерзавца, изнасиловавшего его три недели назад. Вадим ждал. Ждал минуту, пять, пятнадцать… Тело окаменело. Первым сигналом к действию стала большая черная муха. Она села на лицо мужчине и, вальяжно прогулявшись по щеке, забралась в правую ноздрю. Вылезла она оттуда спустя минуту. Вадим небрежно взял тело за окаменевшие ноги и потащил в густо-черные кусты ежевики. Царапая ладони и голову. Под ногами хлюпала грязь и засасывало. Муха, довольная сидела на белом лбу, потирая тонкие, испачканные слизью лапки.
    14.
    На день рождения маме Вадим сделал подарок. Подарок, от которого у мамы едва не случился инфаркт, так она потом сказала у себя на работе.
    После того, как отец их бросил, оставив женщине с пятилетним сыном пустую комнату и телевизор, мама заболела стиральной машиной, она мечтала о стиральной машине, пускай и бэушной. Спала и видела. Вадим подарил ей на сорокалетие стиральную машину «Indezit» со всеми безумными прибамбасами – отжимом, сушилкой… «В общем, робот, одним словом», - хвасталась счастливая мама.
    15.
    В середине ноября выпал первый снег.
    - Он уже не сойдет, - сказала худая, сгорбившаяся старуха, - я по радио слышала, снег уже не сойдет. Вот и всё. Всё. Нету больше моего Гриши. Снег всё скроет. Всё спрячет. Все следы. Все грехи. Всех нас.
    Развалившись в кресле, задрав ногу на ногу, Вадим листал журнал «Космополитен», звонко цокая языком:
    - Тц, тц, тц, здесь столько голых теток.
    - Что?- не расслышала баба Ира.
    - Гриша, спрашиваю, теток любил?
    - Тётю?
    - Да не тётю?! Подруга у него была?!
    - Я тебе расскажу, если хочешь.
    - Конечно, хочу.
    - Была у него как-то Рая. Раечка. Полненькая такая, с завитушками. В институте дело было. Она к нам несколько раз приходила. Он ей фотки показывал, мы с ней чай, как и с тобой, пили. Я уж думала, женятся, так нет.
    - Почему?
    - Вот и я сына спросила так же, а он мне – «не лезь». Он всё же грубил мне частенько, Вадик. А ты маме не грубишь?
    - Не-а.
    - Вот правильно. Разве можно. А Гриша на меня однажды руку поднял. Ударил даже. Не больно так, по щеке, и… и толкнул. А я не устояла, равновесие потеряла и прямо спиной об шкаф с посудой, звону было, а слёз!
    - Вы заплакали?
    - И я, и Гриша, а ему уже под тридцать было.
    - Вот козел.
    - Кто?
    - Григорий ваш.
    - Что ты такое, Вадька, говоришь?! Разве можно?.. Я же его мать, а ты передо мной его так...
    - А хотите, баба Ира, я вам кое-что интересное расскажу?!
    - Про себя?
    - Да, про себя. Начну с себя.
    Старуха слепо пялилась сквозь мальчика и продолжала вязать уже достаточно длинный, больше трех метров (неделю назад замеряли метром) шерстяной шарф зеленого цвета, «для сыночки, к зиме». Спицы щелкали друг об дружку, баба Ира быстро моргала, пытаясь разглядеть хоть что-то впереди себя.
    Вадим, положил красочный, глянцевый журнал на пол, сел в кресло. Долго смотрел на свои руки, на ладони, разглядывал их пристально, подносил к глазам, будто бы пытаясь отыскать на них какие-то следы или же тайные знаки, потом выпрямился так, что хрустнул позвоночник,  и произнес:
    - Это случилось недавно. Еще не прошло и полгода. Мы в школе всё отмечаем четвертями. Первая четверть, вторая… Полгода для нас рубеж. Рубеж, за которым вечное лето. Получается, вечность у нас длится три месяца. Но после случившегося я думаю, мне кажется, я знаю – вечности нет. Всё умирает. Съешь или приготовься быть съеденным. Это случилось солнечным днем. Солнце в комнату всегда впускала мама. Она открывала занавески и говорила:
    - Вставай, соня, солнце тебя заждалось. Смотри, как оно улыбается.
    Это был мой день. Мой двенадцатый день рождения.
    16.
    - Откуда деньги?! - женщина стояла, прислонившись к дверному косяку.
    Только что ушли мастера. Они занесли стиральную машину в их маленькую ванную, перегородив полкомнаты, установили, проверили, Вадим скромно протянул им по сто рублей, молодые люди, недолго сопротивляясь, - взяли хрустящие бумажки.
    - Да ещё такие все новенькие, - она взяла у сына оставшуюся после покупки сумму, почти две тысячи рублей, и положила на новую белоснежную гостью в ванной.
    - С днем рождения, ма, - и Вадим поцеловал маму впервые за последние несколько месяцев.
    - Спасибо, сынок, - она ответила ему тем же, чмокнув в горячую, зарумянившуюся щеку, - только скажи, как? Откуда?
    - Мне помогла баба Ира, - улыбаясь во все 32 зуба, ответил мальчик, - я давно хотел тебя с ней познакомить. Она одинокая, слепая старушка, у которой никого нет.
    - Совсем никого?
    - Совсем никого. Она накопила много-премного денег, которые ей совсем-совсем стали не нужны. Она сказала, что я могу ими распоряжаться, сказала, что могу сделать тебе подарок.
    - Хм, интересно. А ты откуда её знаешь?
    - Случайно. Шел, шел и…
    - И?..
    - И нашел.
    17.
    Вадим закрыл калитку дома номер 26 на засов, и в тот же миг их проглотили  сумерки.
    - Такой странный дом, - сказала мама Вадиму и сжала крепче его ладонь, - и у тебя такая грубая ладонь, не замечала.
    - Росту, ма.
    - Да, конечно. Скоро девочку заведешь. Оставишь меня одну-одинешеньку.
    Мальчик  вздрогнул.
    - Ты что, испугался?
    - Да нет. Не знаю, просто показалось, что где-то это уже было. Где-то с кем-то, может, и со мной.
    - Это дежа вю.
    - Держи кто?
    -  Не держи, а де-жа-вю, по-французски это, дурачок.
    - А как переводится?
    - Когда-то уже  виденное, так, по-моему.
    - Значит, это всё уже когда-то мы видели?! Переживали? Да, мама?..
    - Наверное, так.
    - А может, мы и живем не своей, а чьей-то жизнью?.. Уже когда-то прожитой.
    Живем уже прожитой жизнью. Носим кем-то когда-то уже ношеную одежду, говорим кем-то когда-то сказанные слова… Как интересно, мам.
    - Ничего интересного не вижу.
    - Ну, как, ты что?!
    - Вот вырастишь и откроешь тогда секрет этого чувства, дежа вю, а сейчас скажи мне, она всегда про сына своего говорит?
    - Почти.
    - И тебе не скучно?
    - Нет. Я и уроки у неё делаю.
    - Ты знал его?
    - Не совсем.
    - Как это?
    - Видел разок перед тем, как он пропал.
    - Надо же, так ушел и не вернулся, ты смотри не шляйся по ночам один. Если до баб-э-э…
    - Иры.
    - Да, до неё, и засветло назад. У неё такие глаза. Она что, совсем слепая?
    - Почти.
    - И как тебе нравится такая компания, не пойму, от неё ещё так пахнет.
    - Так от всех бабулек пахнет.
    - Ну, не скажи, думаешь, я буду старой, и от меня так же разить будет?
    - Нет, мам, от тебя нет, никогда. Я не позволю.
    18.
    -… он сказал, что если я посмотрю на него, то он убьет мою маму.
    - Какой негодяй. Мерзавец, - она плакала. Баба Ира закрыла лицо и откровенно громко плакала, - случись такое с моим Гришей, я бы, я бы убила. Господи, Боже ты мой. Бедный, бедный мальчик, на собственный день рождения, сукин сын. Подлец. Как таких земля держит?
    - Не держит.
    - И поделом. Ты рассказал всё маме, Вадя?!
    - Нет. Я боялся, что с ней может что-то случиться.
    - Ты рассказал участковому?
    - Тоже нет.
    - А кому тогда? Неужели это животное всё ещё здесь, в парке?!
    - Нет, баба Ира. Животное умерло. Мертвый он.
    - Вот и замечательно. И поделом. Как он умер? Или его…
    Спицы резко перестали щелкать. Баба Ира выронила «зеленую змею» и привстала с кровати. Она собиралась сделать шаг к креслу, но ноги не слушались. Старуха схватилась за спинку кровати и, всхлипнув, осела.
    - Баба Ира? Что? С вами всё в порядке? - театрально, наигранно спросил Вадим, подбирая журнал с пола, - вас так расстроила моя история?
    Старушка не ответила, было мало воздуха в легких, чтобы пробудить и выдавить из себя звук. Она облокотилась на край кровати и сквозь боль, которая (как и в день, когда исчез Гриша) стала звоном, писком, криком, вырвавшимся из радиоприемника, услышала:
    - Я больше не приду к вам, баба Ира. Всё закончилось. Хватит. Ваш сын не был хорошим мальчиком. Вы совсем-совсем не знали его. Как, впрочем, и все родители. Вы думаете, что знаете. Прощайте, баба Ира. Вы в этом не виноваты.
    Ей надо было закричать что-то на прощанье, закричать вслед этому мальчишке. Закричать, что как он смеет при ней так говорить о сыне. Надо бы… Только баба Ира не закричала, она сползла дальше на пол, легла на пыльный ковер и больше не встала. Никогда. Да, ей хотелось выйти во двор и пойти дальше по улице к парку, к дыре в заборе, ей хотелось... Ей хотелось закричать, и кричать во все горло. Звать сына по имени, ей хотелось… Она знала, что она сможет найти его, сможет найти и обнять. И когда она обнимет его, она ему скажет:
    - Ты хороший мальчик.
    19.
    Не веря себе, не веря своим глазам, не веря своим ногам, баба Ира поднялась с пола и пошла. Вышла из дома, вышла за калитку, и через дорогу к парку. Так, не держась за железные прутья забора до той самой дыры. А в дыре темно. А за дырой ничего. Она смотрит, нагибается, заглядывает в дыру и видит не ничего, видит сына, своего мальчика, она протягивает к нему руки, берет его за руки, такие родные, такие дорогие, и дыра становится чернее и больше. И больше. И больше…
    20.
    Дежа вю снова случилось у него перед Новым годом. За праздничным столом сидели гости. Вспомнили почему то прошедший день рождения Вадика. Вадиму стало стыдно, он уже не помнил, почему его тогда стошнило. Вроде что-то было связано с запахом. Или с молоком?..
    - Слышали, - вдруг произнес дядя по маминой линии, - разгадали тайну черных дыр.
    Вот тут это дежа вю и случилось.
    Все посмотрели на уже прилично захмелевшего мужчину, и Владик тоже.
    - Через эту самую дыру можно попасть в свое прошлое, в детство. Вот куда девались все пассажиры с корабля имени «Марии Селесты», - и дядя дико захохотал, - слыхали, да?..  в детство через дыру. Знаю я одну такую…
    От смеха он едва не упал со стула на пол, а в это время Вадик смотрел, как коллега с маминой работы, уплетая за обе щеки зажаренную в духовке ножку Буша, говорит, обращаясь неизвестно к кому:
    - Ешь, иначе тебя съедят - это мой девиз, вот так.
    - А мне кажется, всё дело в запахе, а не в детстве. Хотя все запахи из детства, - восклицает соседка тетя Тома, накладывая себе полную тарелку столичного салата, - я любовь имею в виду, - заканчивает она.
    - Вадик, а ты чё молчиш? - кричит дядя Витя и протягивает племяннику здоровенную ладонь через весь стол, - дай пять, здоровяк.
    На ощупь ладонь жирная, липкая.
    - Я не молчу. Что говорить-то?..
    - Как что? Ты веришь в существование черных дыр?..
    И все почему-то смотрят на него. И все ждут именно его ответа. Как будто именно от его ответа зависит, быть черным дырам или не быть.
    Вадик сказал:
    - Я верю, я верю в черные дыры, но больше, больше всего я верю в кирпич. Вот так, - довольный своим ответом Вадим встал из-за стола и пошел рисовать. Рисовать не улыбающееся желтое солнце, нет, в его жизни больше нет возвращения. Так он решил сейчас.
    - Хороший мальчик, - услышал он чей-то голос за спиной. Но не обернулся.
    Вот так кирпич заслоняет солнце.

    Наверх


    ДВА ВОСЬМЫХ МАРТА


    Первое

    В бабушкин дом его впустила соседка, представившаяся как тетя Зина. Дмитрий молча встал посреди темной избы и, словно он здесь в первый раз, уставился на  кровать, аккуратно заправленную синим шерстяным одеялом в желтую клетку. Именно здесь, на кровати, по словам тети Зины, и доживала свои последние годки, а это почти пять лет, в одиночестве Мария  Ивановна.
    - Мы к ней захаживали, я так раз в день обязательно загляну, - оправдывалась худая старушка, - только у всех своя жизнь, понимаете ведь?! Своих забот полон огород, тут ещё дочь замуж собралась…
    Мужчина, соглашаясь, кивал. Последний раз он видел бабулю, когда ему было четырнадцать лет. Сейчас ему тридцать. Дмитрий журналист, специалист по пиару. Он и приехал в родной город, чтобы помочь новому мэру остаться ещё на один срок. Письмо, последнее письмо, которое баба Маша написала внуку десять лет назад, Дмитрий носит всегда с собой во внутреннем кармане, поближе к телу. Он никак не может поверить, что прошло пятнадцать лет. Все эти годы он верил, что создает, строит свою жизнь, копит на квартиру, берет кредиты, пишет на несколько редакций сразу, а оказалось… Оказалось так, что один из самых дорогих, родных людей уже десять лет как оставил этот свет. Оказалось, что об этом он узнал только вчера, вьюжным февральским утром, вернувшись домой спустя пятнадцать лет.
    Соседка утверждает, что поселковый участковый пытался разыскать адрес родственников, только все письма были почему-то без обратного адреса. «Будто кто-то специально оборвал их».
    Дмитрий посмотрел на «красный уголок», где бабуля держала иконку с огарком свечи. Теперь там было пусто. Он посмотрел на дубовый круглый стол, застеленный цветной клеёнкой… На нем не хватало дымящего самовара и вазы с печеньями.  Посмотрел в окно, как делал это давным-давно, и увидел всё то же яблоневое дерево и куст сирени. Раньше здесь бы ещё спал пес по кличке Баян, теперь куча мусора на грязном снегу.
    - Вы здесь жили?..
    Тетя Зина спросила это с какой-то опаской, боясь расстроить и без того расстроенного молодого человека.
    - В бабушкином доме прошло всё моё детство, - ответил Дмитрий, - сами мы жили в городе, в поселок ездили по выходным, на праздники. Зато летом, летом бабуля была с нами, со мной, до первых дней сентября.
    - И все эти годы вы ни разу?..
    - Ни разу.
    - Это жизнь такая. Ничего не поделаешь. Вы и живете, наверно, далеко?
    - Наверное, да.
    - Я понимаю. Вам тяжело сейчас говорить, может, пойдемте к нам, чаю попьем, вы все-таки только с дороги. Вчера прилетели?
    Дмитрий кивнул:
    - Спасибо, я чай не буду. Вы знаете, где похоронили бабулю?..
    - На «Восьмом марта», там сейчас несколько новых улиц. Она на двенадцатой, по-моему, вы подождите, я схожу, посмотрю, у меня где-то записано.
    - Я найду. Не надо. Спасибо.
    - Мне не трудно…
    - Вы отдадите мне ключи?
    Старушка протянула связку:
    - На самом деле их осталось не много - только от входной двери и от стайки. Остальные слесари из поселкового жэка забрали. Дом уже хотели не раз в магазин переделать, очень он удобно у дороги стоит, только всё никак не могли разрешение в администрации получить. Вы жить здесь будете?
    - Мне квартиру в городе, в центре сняли, - Дмитрий взял ключи, - бабуля любила этот дом. Она его с дедушкой собственными руками построила.
    - Я просто подумала, может, вы захотите его продать, всё-таки десять лет бесхозный стоял, только я и присматривала… Теперь вот ещё дочь замуж собирается. А муж её нездешний, я и подумала… Марии Ивановне это бы понравилось, всё не чужие в доме будут жить, мы-то с ней за столько лет породнились… Я нет-нет, сахар ей приносила, сметанку…
    Тетя Зина смотрела на Дмитрия собачьими глазами и говорила, говорила…
    Дмитрий ответил:
    - Хорошо, я подумаю. И… и спасибо вам за всё, что вы делали для бабули.
    - Вы не подумайте, что мы метили на ваш дом, всё так неожиданно случилось, молодые, понимаете, раз-два - и уже с пузом, уже надо свой угол, свадьбу играть, чтобы люди чё не подумали…
    Дмитрий не слушал. Он смотрел на кровать бабушки, на синее в желтую клетку одеяло… Под этим одеялом он прятался от неё, когда они играли в прятки. Бабушка хранила одеяло в большом сундуке и  доставала только в особых случаях. Таких, например, как приезд единственного внука.

    «Восьмое марта» – это кладбище за городом. Так его называют в народе с самого появления. Раньше на месте кладбища был поселок «Восьмое марта». Вот откуда и пошло такое странное название. Потом поселок с одной стороны задавило кладбище, с другой - садоводство. Редкие домики на границе вечной тишины и дорожного шума стали прибежищем кладбищенским сторожам, но со временем и их старые, деревянные, перекошенные «сторожки» сменили железные ограды, увитые мертвыми цветами.
    Дмитрий приехал на такси.
    Сверившись с картой кладбища, нашел нужную улицу. До могилы пошел пешком. Снега было не много, тропинку утоптала ни одна сотня ног, приходилось лишь нагибаться и уворачиваться от березовых веток, норовивших оцарапать лицо.
    Кладбище казалось бесконечным.
    «Целая страна, - подумал мужчина, - город в городе. Город мертвых и город живых. С каждым днем оба города растут. Вечная игра в догонялки».
    Вороны, черные кляксы на белом снегу, стражники новых захоронений,  с шумным негодованием поднялись в серое небо. Дмитрий пошел по веренице одиноких следов, «кто-то здесь недавно проходил», прямо к ограде. На ограде висело несколько скелетов венков. Дмитрий ещё у калитки увидел одинокий, выкрашенный в синий цвет железный крест и овал с такой до раны в сердце родной фамилией.
    Следы вели к могиле. У подножья креста с облупившейся краской стеклянная банка с замерзшими живыми цветами – две красных розы.
    Дмитрий вынул из-за пазухи букетик орхидей. Цветы поморщились, когда коснулись снега, и стали ещё красивей. На хрупких и нежных цветках проступили слезинки.
    - Бабуля…
    Дмитрий сел у могильного холма, закрыв лицо руками.
    - Прости меня, бабуля. Прости, пожалуйста. Прости…
    Снег пошел незаметно. Мелкий. Вороны вернулись на свежезаготовленные могилы, пялящиеся в небо своими темными пустыми глазницами. Дмитрий сидел. Снег под ним растаял, обнажив полоску замерзшей земли с пучками сухих полевых цветов. Со стороны дороги неожиданно раздалось «па-бап» ожидающего такси.
    Дмитрий не обернулся на звук, он зачерпнул полные ладони снега и растер им лицо. На мгновенье ему вдруг показалось, что рядом с ним кто-то стоит, может, за спиной? Мужчина обернулся – ворона спорхнула с ветки, рассыпав вокруг себя снежную пыль. Никого. А было ощущение, что кто-то наблюдает. Кто-то… И вот опять назойливый сигнал такси.
    - Мне пора, бабуля. Я ухожу не надолго, теперь - нет, - прошептал мужчина, - закажу тебе памятник, и ограду поменяем по весне, что там осталось, пару неделек и март. В марте у тебя день рождения, я помню. Помню.
    Он прислонился щекой к кресту:
    - Овал без фотографии… Что уж так-то?.. Ты никогда не любила фотографироваться, вот и не нашли…  Прости… Я всё исправлю. Не всё, конечно, поздно уже много что исправлять, но хоть что в силах… Я так пред тобой виноват…
    Дмитрий встал, поцеловал запорошенный глянец овала, поцеловал каждую букву в имени, фамилии, отчестве. Тихих Мария Ивановна - золотыми буквами по черному: родилась 8.03.1925 г., умерла: неразборчиво.
    - Прости…

    Тетя Зина встретила его на дороге. Дмитрий заходил в местный поселковый магазин «Волна» и до бабушкиного дома, отпустив такси, пошел пешком. Старушка, увидев его издалека, на скорую руку повязала платок, надела валенки и теперь ждала мужчину перед домом, переминаясь с ноги на ногу.
    - А я смотрю: вы не вы?.. Морозно, а вы нараспашку…
    - Я на такси. В магазин ваш заходил, купил перекусить.
    Дмитрий прошуршал пакетом с покупками.
    - Так в городе уж лучше бы взяли, всё ж подешевле. Тут хозяйка, эта Никитична, такие цены гнет, просто кошмар какой-то. Булка черного хлеба тринадцать рублей, ну куда это годится?!
    Дмитрий улыбнулся:
    - И не говорите.
    - Про масло сливочное я вообще молчу, - она наигранно подняла глаза к небу, - а молоко, как будто она сама его дает...
    У калитки остановились.
    - Тут поутру участковый приходил, про вас спрашивал, я ему говорю, что у вас проблем с домом, переоформлением там, продажей не будет. Говорю, что вы в мэрии работаете, правильно?.. Всё, коли надо будет, говорю ему, оформите и сделаете…
    - Разберемся, - коротко ответил Дмитрий.
    - Вот я и говорю.
    Мужчина открыл калитку:
    - Хочу посмотреть фотографии бабули. Памятник сегодня заказал. Теперь фото подходящее надо найти…
    - Да, да, ей, бедненькой, только крест поставили. Всё так получилось неожиданно, толком и не сообразили, что? Куда?.. Хорошо, что вы приехали. За могилкой будет кому ухаживать. Она, поди, зачахла совсем?..
    - Кто-то приходит на могилу. Там свежие розы.
    - Да?! - тетя Зина откровенно удивилась, - интересно, кто? Мы раза два заглядывали, а потом всё как-то некогда, и до своих покойников дойти никак не можем… Интересно, кто это к Маше ходит?..
    - Я пойду, мне еще свет налаживать.
    - Так свет у вас есть, пробки в счетчике вкрутите.  Вы с ночевкой думаете остаться?
    - Возможно. Завтра с утра обещал фотографию завезти.
    - В ритуальных услугах заказывали?
    - Да.
    - Дорого, наверное?
    - По карману. Спасибо, что составили компанию.
    - Ну что вы. Если что понадобится, приходите, а лучше, чтоб вам не ходить,  через забор крикните. Мы до часу не спим.
    Дмитрий сказал «хорошо» и закрыл калитку.

    Он понял, почувствовал, что не сможет оставаться в доме один, как только включил в прихожей свет.
    Бледный свет ударил по глазам яркой вспышкой из прошлого. В прихожей всегда горела лампочка на 200 Вт. Свет манил насекомых, мотыльков, они кружились, бились о горячую лампочку, и маленькому Диме до слез было жалко пикирующих, обожженных крылатых странников. Он собирал упавших на пол ночных камикадзе в стеклянную банку и наутро выпускал в сад, каждый раз радуясь, наблюдая, как прыгает на траве спасенное им насекомое.
    - Мотыльков жалел, - тихо сам себе сказал мужчина, - мотыльков спасал...

    Фотографии бабушка хранила со всеми остальными документами и письмами в сундуке. Сундук был открыт и пуст, если не считать постеленной  клеенки.
    Дмитрий нашел всего лишь одну фотографию молодой бабушки на кухне в тетрадке, где она отмечала постные дни и держала переписанные от руки кулинарные рецепты.
    Между рецептом «ягодных сладких слоёнок», который бабуля знала наизусть, и рецептом грибной заливки лежала фотография молодой, лет тридцать, Марии Ивановны. Внук видел эту фотографию пятнадцать лет назад. Сейчас он взял её, слегка выгоревшую, слегка пожелтевшую, и поднес к лицу. Запах бабушки, запах детства… Не передающееся ощущение близкого, родного, любимого… От этого по щекам, пускай невольно, бегут слезы. Горячие слезы необратимости. И хочется слезами, криком вернуть это ушедшее, но всё что осталось - запах, еле уловимый запах прошлого, которому также надолго не задержаться.
    Мужчина закрыл рот руками, чтобы не слышать, как из его горла вырвется, плачь. Громкий мужской плач. Плач отчаяния… Не прощения…

    Дмитрий задремал. Ему привиделось: - на включенный в прихожей свет прилетело маленькое крылатое существо, оно забилось о лампочку, и звук бьющегося о стекло тельца застучал в голове Дмитрия траурной дробью. Мужчина открыл глаза. Тусклый, мерцающий свет лампочки на 60 Вт, никакого мотылька.
    «Да и откуда ему взяться?!»
    Дмитрий поднялся из-за стола, и… скрипнула кровать. Натужно. Громко. Печально. Скрипнула.
    - Бабушка…
    Свет в прихожей погас.

    Такси приехало не сразу. В поселок таксисты ездить не любили, ссылаясь на то, что в нем живут только пенсионеры, которым такси не по карману, и наркоманы… Диспетчер дважды перезванивала Дмитрию на сотовый, чтобы быть точно уверенной, что он поедет в город.
    На третий раз она сказала: «Выходите» и назвала марку автомобиля.
    В такси, расплатившись и устроившись рядом с водителем, Дмитрий почувствовал, что снова совершил предательство. Побег. Он сбежал, как и пятнадцать лет назад, сбежал, только бы не…
    «Только бы не что?»
    «Только бы не быть ответственным за чью-то жизнь?..»
    «Только бы не видеть изо дня в день, как умирает дорогой тебе человек?..»
    «Только бы оставаться всегда в себе, в заботах о себе, себе любимом?..»
    «Только бы жить для себя?..»
    «Только бы… только бы…»
    За окном проносилась ночь в крапинках разноцветных огней. Гудел мотор, в салоне пахло елью и потом.
    В жизни так много бегства и так мало возвращений.
    - Я передумал, - сказал Дмитрий, - я передумал. Спросите, сколько будет стоить возвращение, и… и поехали назад, к дому.
    - Придется заплатить двойную цену, - ответил недовольно водитель.
    - Я готов, - Дмитрий достал портмоне, - двойную, так двойную. Возвращаемся. Домой.

    Второе

    Памятник бабушке, Марии Ивановне, установили в первый день весны.
    Снег всё ещё упорно сопротивлялся натиску мартовского солнца, местами по области температура ночью опускалась до минус двадцати, но весна всё же наступала. Всё чаще капало с крыш, и самый дорогой мужскому сердцу праздник - Восьмое марта подкупал разноцветными праздничными открытками, подарками, надеждами…
    Дмитрий всё это время тесно работал с городскими СМИ, в основном это были газеты, где он размещал материалы, так или иначе восхваляющие главу города, рассказывающие о том, какой мэр хороший человек и какие грандиозные у него планы.
    Дмитрия не особо волновало, как выглядит мэр в глазах избирателей - это его проблемы, особенно после того, как Дмитрий познакомился с ним поближе. Политика мэра сводилась к одному: как больше себе урвать, захапать. Деньги из городского бюджета шли исключительно на мэрскую пиар-кампанию. Ну, если чуток обломится отделу по молодежной политике за помощь в проведении акции «Скажи, кто твой мэр!», и то дело…
    Дмитрию мэр был неприятен ещё и потому, что однажды на очередном банкете он, разоткровенничавшись, сказал, что жуть как ненавидит старость.
    - Видеть не могу всех этих трясущихся, слюнявых импотентов, - возмущался мэр, - они как нелюди, как живые мертвецы…
    Дмитрий тогда не стал допивать свой бокал шампанского. Он ушел, не попрощавшись. Взял такси и поехал на кладбище.

    Восьмого марта он встал в семь часов. Обычно на работу Дмитрий вставал не раньше десяти. Но сегодня особый день. Восьмое марта - день рождения бабушки.
    Большущий букет цветов купил в цветочном магазине на углу, здесь же взял такси до кладбища.
    Водитель, молодой парнишка лет двадцати, ухмыльнулся:
    - Восьмое марта на «Восьмом марте».
    Дмитрий никак не отреагировал на реплику.
    - Знаете, почему кладбище так называют? – не успокаивался улыбчивый юноша, - потому что в старые времена на этом кладбище все мертвецы в Восьмое марта из могил вставали. Хе-хе… Чушь, конечно, хотя кто знает… Я думаю, его так прозвали, потому что там первого жмурика восьмого марта похоронили. Так ведь?..
    Дмитрий глухо ответил, глядя на парня в зеркале:
    - Так назывался поселок, на месте которого теперь кладбище. А ты, ты настоящее название кладбища знаешь?..
    Юноша перестал улыбаться:
    - Я-а, я если что не то сказал, вы извиняйте, а?.. У меня здесь тоже тятька с мамкой похоронены…
    Всю остальную дорогу ехали молча. И только у ворот кладбища юноша вдруг сказал:
    - Восьмое марта - это ведь не только Международный женский день, это ведь ещё что-то… что-то большее, что-то мощное, светлое такое… Может, и правда в этот день происходят чудеса?
    Дмитрий кивнул.
    - Может.
    Водитель наконец улыбнулся:
    - Может, они правда в этот день воскресают…

    Заплатки снега - белые пятна на черной земле, солнце только встало. На кладбище тихо. Почки на деревьях  набухли, а в городе ещё и не думают.
    На облюбованной воронами территории пустынно. Появилось несколько новых могил.  Ярко-зеленые венки, свежая земля, свежие следы…
    Отполированная гладь черного мрамора переливается на солнце радужной мозаикой. В центре памятника, в золотистом овале, улыбающееся лицо молодой Марии Ивановны. Вокруг венки с новыми лентами, свечи.
    - Здравствуй, бабушка, -  внук зашел в оградку.
    Букет цветов лег на украшенный искусственными цветами могильный холмик.
    - Сегодня твой день рождения, ба. Впервые за столько лет мы встречаем его вместе.
    Он сел на корточки у памятника и закрыл лицо руками:
    - Как бы я хотел вернуть всё назад. Назад… Я ведь и о профессии о другой мечтал, о чистой, о доброй, а во что вляпался, влез, во что превратился. Продажный, хуже прости… И тебя не вернуть… А будь с тобой, будь все по-другому… Я… я обещал тебе, что стану врачом, буду спасать людей, а теперь… Теперь я их гублю… Ты бы знала, ба, ты бы видела, кем я стал… Как?! Как?!
    Дмитрий сдержал плач в ладонях. Он не боится плакать перед бабулей, теперь он честен, как никогда. Честен перед самим собой:
    - В твой день рождения, ба, прости меня. Бабуля!
    - Кто вы?.. - раздалось за его спиной. Тихий женский голос. Дмитрий повернулся.
    - Вы внук?.. Вы?!
    Глаза девушки, большие синие глаза. Слезы. Она дрожала не от холода. В руках у неё были две красные розы.
    - Вы?.. Это вы?..
    Казалось, она упадет сейчас на землю вместе с выпавшими из её тонких пальцев розами. Розы упали, девушка схватилась за оградку, новую оградку, выкрашенную в золотистый цвет, с крохотными куполами на концах каждого прутика.
    - Это, значит, вы… Всё вы... Вы сделали…
    Дмитрий поднялся, на небритых щеках, в иголках синеватой щетины застряла одинокая слеза, она блестела в лучах поднявшегося над верхушками деревьев солнца и скатилась, только когда мужчина шагнул к девушке за оградкой:
    - Ваши розы…
    Он тронул её за ладонь.
    - Не ожидал здесь кого-нибудь встретить. Так вот чьи это были розы?! Ваши?!
    Она подняла упавшие цветы. Из её больших глаз катились одна за другой крупные молчаливые слезы.
    - Вы плачете?! В такой-то день?!
    - Положите розы рядом с вашим букетом, - сказала тихо она.
    - Вы перестанете плакать? Бабы Маши это бы не понравилось.
    Дмитрий улыбнулся, взял розы, а незнакомка, спрятав лицо в пушистый воротник, громко, не выдержав, заплакала.
    - Да что с вами?!
    Он положил розы и подошел к калитке.
    - Стойте, не выходите, - испуганно заикаясь, прокричала девушка, - пожалуйста, прошу вас!
    Мужчина послушался:
    - Я не понимаю?! Вы знали мою бабушку? Марию Ивановну?..
    Девушка сказала:
    - Да.
    Дмитрий произнес:
    - Я её единственный внук. Меня зовут…
    - Знаю. Только… только… я… Извините, мне страшно смотреть вам в глаза. Я боюсь.
    - Чего? - мужчина улыбнулся, - вам не надо меня бояться. Честно.
    Она посмотрела ему в глаза и тут же отвела взгляд:
    - Вы многое должны узнать. Я, я даже рада, рада, что мы встретились. Встретились именно сегодня.
    - Сегодня Восьмое марта, у бабы Маши…
    - Подождите, Дмитрий.
    - Вы знаете…
    - Мне баба Маша рассказывала… Я Ольга.
    - Ольга?!
    - Вы не знаете меня. Мы незнакомы.
    - Мы так и будем разговаривать через оградку?
    - Думаю, нет. Думаю, нам лучше пойти.
    - Я только пришел.
    - Все равно, думаю, лучше будет, если вы пойдете со мной.
    Дмитрий растерянно обернулся на памятник, посмотрел на цветы, розы…
    На разрытых приготовленных могилах с появлением солнца появились вороны, мужчина посмотрел на черных птиц и снова  на худенькую девушку с опущенной головой:
    - Ну, пойдемте.

    Шли рядом. Ольга молчала до самой центральной дороги, на которой сходятся все улицы кладбища.
    - Даже не знаю. Не знаю, с чего начать. Может, лучше ничего не говорить?..
    - Как хотите.
    - Вы на машине?..
    - На такси.
    - Давайте возьмем такси до центра?
    - До центра, так до центра.
    - Хотя нет, подождите, - она схватила его за руку, - я скажу вам. Скажу сейчас.
    Остановились у десятой улицы. Здесь, помимо берез, росли сосны, молодые, зеленые сосенки.
    - Могила... Могила, за которой вы ухаживали… Это не… это не могила вашей бабушки. Не бабы Маши то есть…  Так трудно это объяснить. Сказать. Невозможно.
    Ольга крутила длинный локон волос, выбившийся из-под берета, и была готова опять расплакаться.
    - Там похоронена моя бабушка, Дмитрий. Спасибо вам за то, что вы все так сделали, и памятник, и ухаживали… и… спасибо…
    - Постой… Ольга, постойте… Не пойму…
    - Подождите, пожалуйста. Пожалуйста! Я сейчас всё скажу!
    Когда она говорила, она смотрела в глаза, осмелилась. Она сказала:
    - Бабушка Маша, ваша бабуля, Дмитрий, жива. Баба Маша не умерла. Она жива.
    Дмитрий кашлянул:
    - Про что это вы?.. Что…
    - Там похоронена моя бабушка, не ваша. Извините, я перебиваю, но… чтобы сказать вам это, сказать всё, я, я должна…
    - Моя бабуля жива?!
    Чудеса, настоящие чудеса происходят тогда, когда ты в них перестаешь верить. Дмитрий не верил в чудеса. Не верил он в них и сейчас. Смотрел в большие синие глаза Ольги и не верил. Не верил.
    - Да, - Ольга вытерла со щек слезы, - ваша бабушка жива.
    Дмитрий сел на корточки посреди дороги.
    - Когда моя бабушка умерла, Мария Ивановна, она была единственной её подругой. Ваша бабушка знала меня, мы приезжали к ней частенько. Я ведь беженка из Таджикистана, у меня тогда не было ни документов, ни прописки… Моя бабушка, баба Галя, я приехала к ней, она жила в двухкомнатной квартире с сыном инвалидом, они ещё в советские времена уехали из Таджикистана…  Мне некуда было бежать. Я потеряла всё, что имела на родине – родителей, дом, документы… Сначала умер мой дядя, а через год… Баба Маша сказала, что спасет меня. Баба Маша согласилась умереть, чтобы дать мне жить…
    Дмитрий молчал. Ольга говорила:
    - Она выдала себя за мою умершую бабушку. Старость, она ведь на одно лицо. Мария Ивановна сама предложила мне свершить эту, эту подмену… Никто и не заметил, не… не догадался, не… Вы подумали сейчас, какая я жестокая, да?.. А я молюсь. Молюсь на бабу Машу! Если бы не она, я бы умерла. Мне не было дороги назад. Тот мир, мир моего детства, он был потерян безвозвратно. Моя бабушка не успела меня прописать, я была не гражданкой России, у меня был паспорт мусульманской республики, меня бы просто-напросто выкинули из бабушкиной квартиры. Депортировали. Мне никто не мог помочь, да и не собирался. Денег ни гроша, связей никаких, я не знала, куда податься, что делать, мне бабушку не на что было хоронить… Я, поехала до бабы Маши, всё ей рассказала, выплакалась…
    Вот тогда мы и решили… Она спасла меня. Мария Ивановна, сказала: «Пусть меня похоронят, а я твоей бабушкой стану…» У них и дни рождения  совпали, восьмое марта.
    Мужчина поднялся.
    - Вы должны меня понять… Нас! А если, если не понимаете… Ваша бабушка… Наша, наша, она и моя бабушка тоже…
    - Пойдемте.
    - Дмитрий! Дима! Вы понимаете?! Вы должны нас простить! Понять! Я была не готова. Благородство… Нет, это больше, чем благородство! Жертва! Да жертва бабы Маши спасла меня. Разве это грех?!
    Дмитрий спросил:
    - Вы живете с бабушкой?
    Ольга ответила:
    - Да. Мария Ивановна не переписала дом ни на кого… Баба Маша так переживала за пустующий дом, я не могла позволить, чтобы она его потеряла. Потеряла из-за меня. Помогая мне. Я решила, пока вы не появитесь, буду платить начальнику жэка за то, чтобы дом не трогали… Я не знала, как поступить. Я многим, многим обязана бабе Маше. Обязана жизнью здесь, среди своих…
    Девушка помолчала.
    - Я готова встать перед вами, Дмитрий, на колени…
    - Я пятнадцать лет не видел бабулю, - сказал мужчина, - вы стали для неё родной, стали внучкой.
    - Она каждый день вспоминает ваши ямочки на щеках, когда вы улыбаетесь…
    Дмитрий достал из кармана брюк сотовый, набрал номер.
    Ольге он сказал:
    - Никогда не верил в чудеса. А в жизни, как оказалось, всё ещё есть место чуду.
    В телефон он произнес:
    - Такси, пожалуйста.

    Таксист - тот же улыбчивый юноша, увидев Дмитрия, воскликнул:
    - Я же говорил, что Восьмого они воскресают!
    Мужчина и женщина сели на заднее сиденье.
    - Восьмого марта всякое случается, да ведь?..
    Таксист улыбался.
    - Да, - ответил Дмитрий.
    - С праздником! - сказал улыбчивый водитель и нажал на газ, - спешите?
    Ольга с Дмитрием переглянулись:
    - Очень, - сказали вместе.

    - Я обещал бабуле, что стану врачом.
    Ольга взяла Дмитрия за руку:
    - Баба Маша рассказывала, как вы играли в доктора…
    - Да, - Дмитрий усмехнулся, - я всегда хотел быть хирургом…
    - Кем вы сейчас работаете?..
    Дмитрий ответил:
    - Работаю на бабулю. На бабулю, и никак иначе. Надо переехать назад в дом, вернуть сад, завести живность, кур, свинушек… Хотя больше бабушка любит лохматых собак…
    - Баян?..
    - Она вам про него рассказала?!
    - Вы притащили его слепым кутенком, когда вам было десять.
    - Потрясающе.
    И сжал ладонь Ольги сильней.

    Остановились у четвертого подъезда. Улыбчивый водитель снова поздравил с праздником:
    - Я же говорил, что они воскресают.
    Ольга открыла подъездную дверь:
    - Вы, Дима, не злитесь?..
    Мужчина ответил:
    - Не злюсь.

    Два оборота ключа. В коридоре сумрачно, пустые вешалки, рыжая кошка, репродукция Шишкина на стене.
    - Баба Маша, - говорит Ольга, а потом: - Дима, вы проходите не разуваясь.
    Дмитрий разулся.
    «Так бабушка научила».
    - Алён, ты не одна? - услышал мужчина. Кольнуло в области сердца. «Бабушкины ладони, бабушкина картошка с овощами, бабушка…»
    - Не одна, - голос у Ольги дрожал, - не одна.
    Дмитрий вошел в комнату. На кровати укрытая в синее шерстяное одеяло лежала бабушка.
    Облокотился на стену.
    В комнате громко тикали часы. Часы из бабушкиного дома.
    - Внучек…
    Мария Ивановна поднялась с кровати. Она плакала.
    - Бабуля, - внук сделал шаг и остановился.
    О лампочку настойчиво билось ярко-сине-оранжевое крылатое насекомое.
    - Я бабочек развожу, - тихо извиняясь, сказала Ольга, - энтомолог - моя так и не осуществившаяся мечта.
    - Иногда мечты сбываются, - Дмитрий сделал ещё один шаг к кровати, - а, бабуль, ведь сбываются?
    Баба Маша спустила босые ноги с кровати и, словно не было пятнадцати лет разлуки, сказала:
    - Угадай-ка, Димуля, что тебе бабушка приготовила?..
    Внук опустился перед старушкой на колени:
    - На этот раз я точно знаю!

    Наверх


    ЗАДВИЖКА


    Всё началось на кухне у Стаса-Самореза. Как всегда, пили. Мы, правда, не всегда пьем, а так, по настроению. Тогда были в настроении. Нас было четверо. Если считать вместе со мной. Это было два месяца назад – по весне. В марте-апреле. Грязища на улице и моросящий дождь загнали нас с баллонами пива на кухню к Саморезу. У него всегда была свободная в отличие от всех нас хата. Он бросил институт, опять-таки единственный из нас, и пошел работать в автомобильную мастерскую - зашкуривать вмятины на бамперах и капотах. Стас заметно был старше, да и крупней, я его считал главой нашей, если так можно сказать, банды. Потом шел Леха - погоняло Черчилль, почему такая кличка, никто, даже её обладатель, не знал. Далее Валерка-Зуб - у него всегда были проблемы с передними зубами. Если не ломал сам, то обязательно выбивали. Мамка его только на зубы и работает. Замыкал компашку я, и не потому, что самый младший по возрасту, а потому что хреново видел. Близорукий. И звали меня с самого детсада Четырехглазым. Я не обижался. Больше злился на предков за то, что они всегда покупали мне такие окуляры. У всех очки как очки, у меня же толстенные стекла в деревянной оправе. Это сейчас, в семнадцать, я ношу модные очки, а ещё год назад мои телескопы были достопримечательностью всего квартала.

    У Самореза после двухлитровой бутыли пива зашел разговор о «тварях дрожащих», о политике мэра, губернаторе, президенте, Чечне, контрактной службе… Мы все, кроме, я уже говорил, Стаса, учились в одном институте, и все на разных курсах. Все успели прочитать, на худой конец пробежать глазами труды Кропоткина и Ницше и были жуть как одурманены революционными настроениями. Правда, слово «дурман» здесь не очень подходит, но лучшего я подобрать не могу: захвачены, околдованы, разрываемы, терзаемы?.. Вставьте слово, какое понравилось. Но именно дурман я ощущал всё это время, начиная с разговора на кухне. Он растекался по крови, приятно щекоча. Оголяя нервы, напрягая мускулы. Дурман не похожий на алкогольный. Я  вдруг почувствовал  просыпающийся внутри себя патриотизм. Во мне впервые, наверное, зашевелилась гордость. Не за себя,  за русскую нацию, за народ, за идею. Тяга к переменам потащила вперед, зацепив за мозжечок. Во мне закипел протест. До этого момента во мне так ни что не кипело. Впрочем, у меня ещё не было ни великой страсти, ни великого разочарования. Пока был лишь только протест. Протест против всего и всех.
    Мы должны оставить след! Наследить в хорошем смысле этого слова. Наши следы заставят мир измениться. Измениться к лучшему. И пускай не мир, достаточно города. Нашего города, где мы родились, где полюбили и где, даст Бог, в спокойствии лет так через пятьдесят умрем. Ну, если не через пятьдесят, тогда - как придется. Вон Колька Васильев в шестнадцать лет от сердечного приступа умер. Ему кто-то лося пробил, в грудную клетку кулаком врезал во время разборки какой-то, у пацанёнка что-то в сердце защемило, и не стало Коляна.
    А сейчас мы даже и не думали о спокойной жизни, о смерти не думали, нам нужно действовать. И действовать быстрей.  Мы торопились жить. Не задумываясь, куда торопимся, к чему спешим. Бежали, стараясь перегнать время, а оно смеялось впереди нас, готовя новые сюрпризы.
    Тогда Лешка говорил, что важно сделать всё так, чтобы нас не спалили. Стас не соглашался. Я молча мусолил стакан с пивом в худых и длинных пальцах. Валерка предложил что-нибудь взорвать, что-нибудь ненужное, вредное. Сказал, и я его поддержал, что спасать надо не людей, а природу. Черчилль предложил взорвать «гребаное правительство – вот уж кто губит природу и людей вдобавок». Саморез закурил и выкурил за всё время разговора восемь сигарет «Винстона».
    На улице как-то быстро темнело, и пиво давно кончилось, нужно было что-то предпринять, для начала хотя бы сброситься на пиво или как?..
    Единогласно порешили сходить за ещё двумя двухлитровками и привлечь к революционной деятельности девчонок.
    Девчонок на самом деле было полторы. Нина - верная подруга, будущая стопроцентная жена у Стаса. И поклонница сногсшибательного взгляда зеленых глаз Леши местная давалка  Лиза. Может, давалка – это и сильно сказано, а по её словам, так она вообще, как только увидела глаза Черчилля,  больше ни с кем не то чтобы не спала, не встречалась даже. Валерка довольствовался случайными связями, которые часто открывали перед ним двери в городской вендиспансер. Гордился же Зуб тем, что все его заболевания были не так серьезны, как СПИД. И, конечно же, списком соблазненных дев. Врет, а может, и нет, но список у него уже давно перевалил за цифру тридцать, и среди всех помеченных есть особи не первой и даже не второй свежести. Валера и мужиков «посимпатичней» в свой список мечтает занести, да всё никак не решится. Руки, или что у него там, не доходят. О своей половой жизни я уже по ходу сказал. Пока у меня ничего ни с кем не было, если, конечно, не считать безвинные тисканья в спортзале школы после выпускного бала с самой, на мой взгляд, несимпатичной девочкой из класса. Вот вам, пожалуйста, чудеса хмельного зелья. И выпил вроде немного.
    Девочки прониклись нашей идеей только после третьего стакана пива. До него Нина пыталась внушить нам христианские истины, которые вечны и безапелляционны. Лиза, поддакивая из солидарности, добавляла, что существует не только Божий закон, но и государственный, и что за всякое такое хулиганское нас всех сначала арестуют, потом оштрафуют, а чтоб на всю жизнь запомнили, в добавок посадят.
    Разлили по третьей, чокнулись за любовь, Стас с Ниной поцеловались, Лизе было позволено только лишь чмокнуть Черчилля в подбородок. Лешке  было не до телячьих нежностей, захваченный  революционными идеями, он вычернено, как-то даже по-ленински глядел в пустоту между холодильником и шкафом для посуды, нервно комкая невесть откуда появившуюся в его руках пачку презервативов.
    Вспомнили, что мэр - бывший ворюга и что уже второй дом строит на курорте «Золотой песок», и что дочь его, Лиза знает её - вместе учились, сучка, каких нет, и что наркотики потоком идут в город, потому что за этим стоит снова он – мэр. И выглядит он как, сразу видно, нюхач героиновый, нос всю жизнь красный и сопливый.
    «Какой город - такой мэр. Мы похожи на тех, кого выбираем» – то был последний агонизирующий довод Нины во спасение тела и души мэрской, а потом разлили ещё пива.

    - Значит, будем грохать мэра?! – как-то не то задумчиво, не то пророчески изрек Черчилль, переводя взгляд из пустоты на нас.
    - Не факт, - сказал Стас и отхлебнул успевшее выдохнуться и нагреться пиво, - но чурбана этого надо проучить, как следует.
    - Только не убийство, - тихо, почти про себя пропищала Лиза.
    - Они что, по-твоемому, придурки? - подала голос Нина и обняла  суженого за шею, - ты же не собираешься валить мэра, правда, зая? – томно прошептала она и выпила залпом остатки уже даже не хмельного напитка.
    - И что мы с ним будем делать? - подал голос Зуб, - не мочить же его, сволочину, в самом деле? – а потом, подумав, - хотя почему бы и нет? Грохнуть заразу, и то дело. Уж сколько он, сука, небось, за свои сроки перегрохал. Помните банкиршу эту, как её, со здоровенными сиськами?..
    Никто не вспомнил дамочку с крупным бюстом. Градус сыграл свою злую шутку. А ведь об этом жестоком убийстве местной владелицы центрального банка писали и областные, и московские газеты. Женщину забили насмерть молотками.
    Я сидел молча. Мне было что сказать, у меня просто, как всегда, от недопивона разболелась голова, а денег догнаться не было. И всё, что я в тот вечер сказал, было:
    - Может, ещё по пивку, сил нет, как в висках ломит, ась?..

    Учеба в те недели не катила. Пришлось брать академический, чтобы не провалиться на экзаменах. Следом за мной сел на справку Лешка. Только Валерке на все было плевать. Он занялся охмурением очередной гёрлы. Правда, переворот городского масштаба никак не вязался с амурными делами Зуба, и на время подготовки к операции Казанова решил оставить свое поле деятельности. Отдав себя в свои руки. «Кулаки», - поправил он.

    За две недели мы выпили около ста литров пива и перебрали более трехсот способов как наследить так, чтобы ещё и помочь народу.
    Подстрелить двух зайцев одним выстрелом оказалось не так-то и легко. В одних случаях умирал мэр и его близкие, включая телохранителей – три штуки и собаку Пьеро. Это каким придурком надо быть, чтобы так обозвать любимую собаку?.. В других случаях под удар попадал и без того замученный мэрской программой горожанин, а это уже никуда не годилось. Не по - Робингудски получалось.
    К концу третей недели все выдохлись, и революционный дурман, выветрился из организма, как вдруг, как всегда это бывает в жизни, Лешкину Лизку перевели в лабораторию по контролю над качеством воды. С её мозгами только там, по всей видимости, работать. Всё, что она там делала, эта следила по прибору, компасу, как она его называла, за уровнем воды в трубах. Понижала или увеличивала давление при необходимости с помощью специальных задвижек, опять-таки как она рассказывала. Работа не бей лежачего, за которую платят пять тысяч, её устраивала. Ещё бы, а за ночные выходы добавляли зарплату на 30%. Лафа конкретная.  Так вот, одна из Лизкиных сменщиц в первый же рабочий день новенькой, а Лиза, как и подобает в здоровом рабочем коллективе, проставилась, рассказала, уже прилично захмелев, что однажды кто-то в ночную смену перекрыл какую-то там задвижку. Утром приехала аварийная служба. Пока искали неполадки, в городе девятиэтажный жилой дом полностью затопило. От и до. Клялась сменщица. За это, правда, непонятно за что, и выпили. Лиза пришла пьянющая в дребезги и долго не могла рассказать всю историю целиком. Когда же ей это удалось, все поняли, что срочно надо выпить. Лиза башляла.

    Общим советом было решено затопить мэрские дома. Хотя бы тот один, в котором он живет с семьей, охраной и любимой скотиной.
    Итак, семья: количество 5 штук. Жена – полоумная алкоголичка, дочь – тупая корова 130-ти кг, отец мэра  - старый маразматик, которому на кладбище уже заколебались прогулы ставить, и близкий друг семьи, а скорей всего чей-то любовник, не удивлюсь, если мэрский, чопорный осел с крашеными волосами.
    Охрана: телохранители, я уже говорил, они всегда идут в комплекте по три штуки. Черные очки, плащи, дубины и тупые скуластые морды всегда у них в наличии.
    Скотина: собака с дурацким прозвищем, помните?.. Была фотография в газете, где придурковатый мэр целует любимое животное в лоб, и убийственная подпись к снимку: «У них всё намного серьезней, это больше, чем любовь». Оставляю приведенную цитату без комментариев.
    По номеру дома, сверяясь со схемой городского трубопровода (такая карта висит у Лизы в лаборатории), мы вычислили основную трубу – она называлась ведущей. Отыскать придаток, по которому в двухэтажный коттедж мэра поступала вода, было проще пареной репы. На всех трубах стояла маркировка, соответствующая району и номеру дома. Единственный дом в городе с номером 6 УЕ, с мансардой и двумя спутниковыми антеннами принадлежал ясно дело кому.
    Лизе оставалось главное - вычислить те вентили и задвижки, которые нужно либо закрыть, либо открыть, чтобы сантехника в доме мэра сдалась под натиском воды.
    Лешка провел благоверной инструктаж, и если она сделает всё правильно, пообещал серьезно подумать об их дальнейшей жизни. Уж очень Лиза хотела законных отношений.
    Лиза ушла в день на смену, а нам ничего не оставалось делать, как пить. Волнение и напряг ожидания смогла снять только литровка водки с пивом.
    Вечером Лизу встречали, как никогда. А-ля Мадонна, певица имеется в виду. Ей даже пиво холодное не открытое оставили и начатую пачку солененьких сухариков. С оглашением результатов Лиза не торопилась. Разделась, налила стакан пива, жахнула его одним глотком, налила второй…
    - Что? - осторожно спросил Черчилль и как-то опасливо приобнял девушку.
    Всё замерло. Валерка, до этого икающий без остановки, потух и проглотил спазм на полдороге к горлу.
    - Не томи, - снова произнес Леха, - есть чё? Нашла?
    «Мадонна» допила второй стакан пива и, отрыгнув, рассмеялась:
    - Видели бы вы свои рожи. Прям триллер какой-то. Конечно, всё ништяк, я по компьютеру глядела и сверяла, специально для этого в центр ездила за картограммой. Сейчас всё расскажу и нарисую.
    Дружно выдохнув, послали самого быстрого, меня, за добавкой.
    В эту ночь меня три раза тошнило, но, странное дело, я пил, не прекращая. Выблюю, и снова за рюмку. Знал, что на утро все равно придется похмеляться.

    Атаковать решили через неделю в ночную смену Лизы. Задвижки, с которыми нужно было поработать, располагались в километре от Лизкиной вахты. А перекрыть нужно было два вентиля и сорвать одну задвижку. Причем сделать это нужно одновременно, чтобы урегулировать поток воды, иначе, предупредила Лиза, может разорвать трубу, и хана. Так она и сказала: «хана».
    - Кому хана-то? – спросил я.
    - Тому, кто окажется рядом. Долбанет так, что мама ищи туфлю.
    У Лизы будет пересадочно-укрывной пункт. Черчилль с Зубом берут на себя вентили, они находятся в трех метрах друг от друга. Саморез и я должны будем сорвать задвижку.
    - И зарядите батареи на сотовых, - строго наказал Стас.

    Возвращаясь тогда домой слегка подвыпивший,  пробовал осмыслить происходящее. Я был всем доволен. Я ощущал себя намного сильней и здоровей. И мускулы гудели и пульсировали, чего я раньше не замечал. Куда пропал страх перед темными подворотнями? Где то чувство растерянности, подавленности, обезоруживающее меня до этого времени? Не боюсь закричать, выражая свои чувства, не боюсь заплакать и послать на х... Не боюсь. Захотелось вызвать страх, тот, ещё совсем недавний – лишь сердце ответило старыми ранами, до которых мне теперь уже не было никакого дела.
    Впереди ждала жизнь. След. Подвиг.

    По одиночному сигналу на сотовых телефонах мы перелезли через дырявый забор. За забором на невообразимо огромной территории, извиваясь и шипя,  тянулись во все стороны света трубы.
    Заранее сверившись по карте, я так выучил её назубок, мы разделяемся.
    Мне и Саморезу налево. Черчиллю с Зубом направо. Рядом с ними в двухстах метрах за забором теплая лаборатория и грызущая ногти Лизонька. Но к ней мы идем только в крайнем случае. Если все проходит без сбоев, встречаемся за забором. Все сотовые включены в режим вибратора.
    Погнали.
    Идти, как договаривались, тихо, но быстро. По мере возможности издавать минимум звуков.
    - А чё, если я пернуть захочу? – возмутился Зуб.
    - Через рот и в тряпочку, - дал совет Стас.

    Ночь стояла не по-летнему холодная. Вчера прошел какой-то холодный циклон, был ураган, имелись пострадавшие, а бича с 3-го района сорвавшимся баннером придавило.
    Дождь шел до сегодняшнего утра, к обеду вылезло солнце, да, как видно, без толку. От земли веяло сыростью и пахло червями. А здесь, за забором, еще подванивало изолентой и мазутом.
    - А кипяток течет по трубам? - спросил у Лизы кто-то.
    - Течет, так что смотри, задницу не оголяй, прижжешь, мало не покажется.
    Судя по тому, как дымили паяные швы на некоторых трубах, в них бежал кипяток. Мне вдруг представилась жуткая картинка  взрыва с бушующей кипящей водой, и только сейчас я спросил у Стаса:
    - А мы какой водой будем топить мэра?
    Стас остановился и посмотрел по сторонам.
    - Чё-т мы раньше у Лизки не спросили?..
    - Она же понимает, наверное, что если прорвет кипяток, то от мэра и его семьи останутся горячие сосиски?..
    - И те не останутся.
    Мы стояли посреди темноты и смотрели друг на друга. Во мне зашевелился, зачесался тот самый старина - страх.
    - Это будет убийство, Стас, - шепотом сказал я.
    - Мы не можем повернуть. Идем. Лиза не такая дура, как нам кажется.
    - Думаешь?..
    - Бежим. Они уже, наверное, на месте.
    - Стас?!
    - Что, Четырехглазый, зассал? – резко выкрикнул он.
    Я отступил:
    - Хули, грубишь?!
    - А, что ты как девка заскулил?..
    - Я-а?..
    - Не хочешь, дрейфишь, дуй отсюда. Я пошел, – и Саморез побежал.
    -  Стой! Я с тобой.
    Догнал его у самой задвижки.
    - Все вы маменькины сынки - уроды. Из-за вас Россия живет под такими, как наш мэр, понимаете вы это или нет?! Придурки! – Стас смотрел мне в глаза и продолжал рычать, брызжа слюной и яростно жестикулируя. Я его даже испугался сначала. - Вы пасуете перед силой, ложитесь на спину перед принятием любого, пускай даже и неправильного решения, сдаетесь. Сдаетесь перед всеми. Перед этой жизнью. А эту сучью жизнь надо загибать и иметь. Ломать. Кто сделал твою жизнь такой? Мать? Общество? Мэр с его гребаными охранниками? Нет, ты! Ты сам сделал её такой! Так измени её!
    Изменись!
    - Сварив заживо людей? – только произнес я это так тихо, что Саморез не расслышал. Отдышавшись, он обнял меня одной рукой за плечи, а другой достал из кармана джинсов жужжащий сотик:
    - Я, верно, всё сказал, а?
    Я кивнул.
    - Ты ещё расплачься. Я же из лучших побуждений, ты же понимаешь?
    - Начнем, - выдохнул я.
    Меня трясло осиновой дрожью, во рту сухо, а сердце стучит так быстро, что его не слышно. Вспомнил почему-то маму, как она собирала меня до самого девятого класса в школу. Как гладила рубашки, раскладывала аккуратно на стуле носки… А ещё, когда зимой было холодно, она нагревала мне одеяло на батарее и укрывала перед сном…
    - Давай, ты стой на шухере, а я открою её, Лиза сказала, что должно быть легко, это новая задвижка, – голос Стаса стал грубей. Может, и он тоже, как и я, боится?
    - А если?..
    Стас позвонил Черчиллю. Как только у него там, на том конце неизвестно какой трубы завибрирует телефон, Черчилль позвонит Зубу. Саморез в это время досчитает до ста и откроет задвижку.

    Я отвернулся, когда Стас произнес восемьдесят. Он уже стоял на лестнице, ухватившись за железные «крылья» задвижки, и тихо считал.
    - Восемьдесят девять, девяносто, девяносто один…
    Задрав голову высоко вверх, я увидел спутник. Красная звездочка среди темного, ни звезды, неба. Как символ, как знак…
    - Сто.
    Я зажмурился.
    - Бля, и правда легко пошла, - донеслось за спиной, - слышишь, Четырехглазый, как вода понеслась? Во как ревет.
    - Холодная? – спрашиваю, не открывая глаз.
    - Холодная. Пошли отсюда скорей.
    - Нет, правда, холодная? – и сам смотрю в его глаза-щелки, вдруг лжет.
    - Да пошел ты, что я, на убийцу похож?
    В кармане посреди ночи и труб зажужжало.

    За забором нас уже ждали возбужденные друганы, а на кухне у Стаса дожидались шесть литровых бутылок водки и столько же пива.
    Операция прошла успешно. Только вот всю дорогу до дому я пытался отыскать в небе тот самый спутник и не мог. Может, улетел? Размышлял я, или  это был вовсе не спутник, а падающая звезда? Спросил у попутчиков: может, кто из них видел?
    - Под ноги лучше смотри, итак ни хрена не видишь, - почему-то огрызнулся Валерка. Хотя почему, известно – недотрахокардия у него, она же сперматоксикоз. Что ж, дело сделано - завтра уже снова может тешить свою плоть сколько угодно.
    - Нет, правда? – повторяю я.
    - Правда, Четырехглазый, сейчас творится вон там, - сказал Лешка и показал вперед, в темноту.
    - И что это там за правда?
    - А ты догадайся, вроде не тупой.
    - Ты про мэра?
    - Про него самого, - усмехнулся Черчилль и на ходу прикурил.
    - А вы знали, что в трубе мог быть кипяток? – съязвил я.
    - Да хоть раскаленный металл, - это сказал Валерка, - нам-то что. Мы в министерствах не сидим и честных людей не грабим.
    - Из дома надо будет Лизунье позвонить, - выпустил дым Лешка, - а то она все ногти на ногах сгрызет.
    Зуб громко заржал:
    - Ты ей свои потом погрызть дашь.

    До Самореза добрались в половине четвертого. Получается, час в дороге. Черчилль сразу сел на телефон. Зуб направился к холодильнику.  Я подошел к раковине, полной стаканов и тарелок, и открыл кран с холодной водой. Воды не было. Открыл кран с горячей – то же самое.
    - Стас, - позвал я, - у тебя воды нет.
    - В холодильнике пиво, зачем тебе вода?!
    - Нет, я про кран. Воды в кране нет.
    - Наверно, перекрыл…
    Стас подошел ко мне и покрутил оба вентиля.
    - Но это точно не из-за нас. Случайность. Не бери в голову, пойдем лучше выпьем.
    - Пойдем, - согласился я, пытаясь выкинуть из головы события полуторачасовой давности.

    Мы допивали второй литр водки, когда в кране загудело. Все, как по команде, поднялись.
    - Вода идет, – сказал я.
    - Ага, приближается, – Саморез.
    - Может, закроем краны? – Черчилль.
    - Поздно уже. – Зуб.
    - А если горячая?.. – снова я.
    - Тогда молись, – кто-то.

    Часов в пять утра городской глава проснулся с диким желанием попить водички. Он вчера здорово перебрал в гостях у губернатора. Доковыляв кое-как до кухни, мэр взял из раковины стакан и открыл холодную воду. Говорят, с похмелья хорошо пить именно воду из-под крана - в ней всякой гадости хватает. Все, что было в желудке, вмиг осядет, и можно продолжать жить. Но то, что плюхнулось в его стакан, мало напоминало воду. Мэр даже не сразу понял, что это. Поднес стакан к глазам и наконец сообразил, что это, но было поздно. Желтовато - коричневая мутная масса хлынула из крана, марая лицо и грудь мэра, а потом кран разорвало от напора.
    Мэр принял опрометчивое решение, он позвал на помощь, закричал, только крик его захлебнулся в вонючем потоке. А когда мэр упал, и его глаза залепили ошметки туалетной бумаги он каким-то третьим глазом увидел, что это конец.
    Он так и не узнал, кто этот человек, превративший воду в…

    И только Лиза, возвращающаяся со смены, так и не дождавшись сменщицы в девять часов утра, еще почти целый час оставалась чистой.

    Наверх


    ДАЧА Между первой и второй…


    Вот вы видите, как по желтым обоям медленно, крадучись, ползет таракан.
    Вы видите, как он шевелит усами, как передвигаются рывками крохотные противные лапки.
    Вы никогда не любили тараканов? Или любили? Скажем, вы могли, к примеру, раздавить таракана? Прихлопнув его ладошкой или хотя бы пальцем?..  Упаси Боже? Ха! А вот Наталья Владимировна Рожкова может. Правда, делать это она научилась не так давно. Всему в жизни рано или поздно приходится учиться, ведь так?.. Она научилась не сразу. После второго стакана разбавленного спирта.
    Смотрите, вот сейчас она заходит в калитку. Это, кстати, её дача. Она всегда мечтала о собственном доме, но так получилось, что всю свою жизнь (а ей сейчас сорок) Наталья жила сначала в коммуналке с родителями, потом в общежитии для молодоженов и наконец в двухкомнатной квартире.
    О даче за городом, у реки, мечтала и видела сны. Сначала пробовали с мужем копить, откладывали с получки по три тысячи рублей, но каждый раз случалось непредвиденное, и… приходилось разбивать копилку.
    Муж ещё, как назло, пил. А, впрочем, вон там, за забором, слева от калитки, в которую только что вошла Наталья, на лавочке сидит он собственной персоной. Петр его зовут. Точнее, как он любит говорить, его не зовут – он сам приходит. С проседью волосы, красный нос картошкой, ничего не выражающий взгляд пьяных мутных глаз. Он забыл, что когда-то увлекался хоккеем. Обрюзг, скукожился, погас.
    Наталья держалась. Держалась из последних сил и из-за сына. Сын не приехал сегодня на дачу. Сын считал покупку дачи первой ласточкой в материной вечно пьяной весне. Именно с дачи и началось мамино отступление. Мамино падение.
    Вот видите, как она с трудом поднимается на веранду. Как прогибается её худощавое тело под натиском бурлящего в крови алкоголя. Ей тяжело наступать – поднимать ногу, смотреть вверх… Ещё это солнце, как на грех, так ярко светит, слепит… и солнца свет пробуждает старую подругу - головную боль.
    Вечная весна только тогда приятная, цветущая и безболезненная, когда всё ещё полон стакан… ну, с водкой, скажем. Вон, пожалуйста, в киоске у самых дач пол-литра водки-катанки, прозванной среди дачников «гониловкой», стоит всего 40 рублей. Если с мандариново-лимонными корочками «гониловка» - это чуток подороже, за 50-60 рубликов.
    У четы Рожковых только что разбилась полуторалитровка взятой в долг катанки.
    Это Петр споткнулся у Степановской дачи и, во-во, теперь вы видите, как Петр поднимается с лавочки, а в руках у него осколки. Он лижет стекло и жадно нюхает. Петр - алкоголик со стажем. Наталья в это время долго возится с дверью, никак не попадет ключом в замочную скважину. Через пять минут она бросит это «грязное» дело и присоединится к мужу. Они отправятся на новые поиски. Для пьяницы поиск бутылки - священный ритуал. Пьяница ищет огонь, который очистит его изнутри и поглотит снаружи. Это своего рода катарсис. Недаром говорят, что пьяница ближе к Богу. Вот посмотрите, видите, как они идут, обнявшись, по пыльной дороге между дачами. Как труден каждый шаг - словно на заклание. Иисусовыми следами. Шаг за шагом. С крестом и за крестом. Муж и жена Рожковы нашли свой «крест» на даче у самогонщицы бабы Шуры.
    Там Наталья раздавила кулаком своего 345-го или 347-го, не помнила она уже точно, таракана. Раздавила и сказала:
    - А я ведь не пила, баба Шура. И тараканов боялась, а как купила дачу…
    - Дачу-дачу, - проблеял муж и потянулся за стаканом.
    Сидели на кухне. Баба Шура, тощая старушенция со вставной челюстью и  в рыжем парике под «каре», разлила по кружкам, которые небрежно сполоснула в тазике с желто-коричневой водой (всё равно спирт убьет всех микробов), протянула гостье «бокал» и громко, торжественно изрекла:
    - Дачи - это то, что роднит нас с водкой и тараканами.
    - Я покупала дачу, чтобы отдыхать на ней, а не пахать, как лошадь.
    - Тогда за лошадей, - промямлил мужчина и, не чокаясь, выпил.
    Старуха с Натальей чокнулись кружками.
    - За наши дачи, - и баба Шура выпила.
    - За дачи, - и Наталья выпила.
    А ещё три года назад она на дух не переносила запаха спиртного. А пить начала на следующий день после покупки дачи. Дача досталась за копейки. И какая дача: с верандой, двухэтажная, с камином и оборудованным погребом. В общем, повезло. Знакомый Петра по работе срочно уезжал в Германию и по дешевке всё распродавал. Дача досталась Рожковым.
    - Нет, есть Бог на свете, - признавалась Наталья, - я молилась на дачу, где смогла бы спокойно закончить свои дни, умиротворенно, на солнышке, среди цветов и птичек… И вот, пожалуйста – вымолила. Меня убивал город с его зловонием, квартира, где всегда тесно и шумно, кухня добивала, я с неё не вылезала. Глеб ещё с друзьями, понятное дело, подростковый возраст, тяжелая музыка, но не вечером же, когда я усталая бегаю из кухни в ванную, успевая и приготовить ужин, и постирать спецовку Петра. Пете я и носки с трусами стирала. Зато Глеб у меня с седьмого класса всё сам стирал, кроме джинсов. Уставала всё это время, как собака. Однажды на ходу уснула, шла из кухни с тазиком белья и… уснула. Грохнулась на пол, тазик в одну сторону, белье в другую. Я же ноль эмоций – дрыхну. Ну, полагай, баба Шура, какая жизнь рабская.
    Старуха соглашается. Подливает самогонки, кивает.
    - Спала и видела, как отдохну на своей даче. Как приеду туда, наделаю окрошки, наемся до отвала, одна, никого, и лягу посреди грядок с укропом и петрушкой на солнышке. Буду сладко дремать до вечера, а вечером разожгу камин и просплю у камина до самого обеда. И чтобы на даче, и чтобы одна. А как наотдыхаюсь – пускай все приезжают. Шашлыков наделаем, салатов…
    - Салаты - это да, - подала голос захмелевшая баба Шура, - я тебя понимаю.
    Петр, взгляните, под шумок налил себе еще с полстакана и быстро выпил. Кашлянул в сторону, занюхал зеленым луком и выдал:
    - Она, это, после дачи только согласилась со мной выпить. Тока после дачи водочки попробовала, веришь - нет, баба Шура, а до дачи в рот и пива ни капли не брала.
    - Дача помогла, видит Бог, - согласилась старуха, -  выпивший человек ближе к природе, к растениям, грядкам, деревьям, жучкам всяким… По себе, вот вам крест, знаю.
    - Прав Петя, прав. Ненавидела спиртное, да и сейчас не сказать, что люблю, так, дачу обмываем.
    Когда на вопрос сына-восьмиклассника: «Сколько можно пить, мама?» мама отвечала: «Дачу обмываем», парень недоумевал: «Третий год?!»
    Мать тупо пыталась вспомнить, когда она взяла свой первый стакан водки, и… и не могла вспомнить.
    «Ну, уж не три, точно», - отвечала она сыну. И продолжала пить и давить рукой тараканов. Потому что выпивший человек ближе к природе и жучкам всяким…
    Первая неделя на купленной даче пролетела пьяно-похмельным угаром, за ней вторая неделя, месяц. Глеб не мог узнать мать. Всегда трезвомыслящую, строгую, бескомпромиссную… Куда делась та сильная, как казалось, женщина? Да так быстро. Разве такое возможно?..
    Глебу стало казаться, что мама пила всегда. Её взгляд стал другим, и кожа на лице, и мимика, и слова…
    Мама изменялась каждый день, каждый час … Когда она уехала, наконец, с дачи, теперь уже злосчастной для Глеба, мальчик надеялся, что мама образумится: дача далеко… Увы.
    - Что с дачей? – спрашивал Глеба друг еще с садика Витя.
    Глеб боялся, что кто-то увидит его мать, увидит пьяной, с растрепанными волосами, мертвым взглядом и дряблой, повисшей на щеках кожей. Боялся. Ладно, отец, но мама…
    - Скоро свожу тебя туда, - отвечал, стесняясь, Глеб, - предки вот-вот в город переедут.
    Впрочем, скоро всё открылось само собой. И как Глеб ни пытался скрывать новое пристрастие мамы, как ни прятал её от соседей, учителей и Вити… Всё открылось.
    Наталья Владимировна Рожкова проснулась приблизительно через полгода после покупки дачи у себя в квартире на неразобранной кровати и поняла, что ей необходимо похмелиться. Денег в кошельке почему-то не оказалось. Муж был на очередном калыме. Сын в школе. Позвонив к соседям справа и  к соседям слева, Наталья, которую уже начинала колотить похмельная дрожь, выслушав тишину, босиком пошла через дорогу к дому, где жила её подруга. Навстречу, как всегда это бывает, попалась учительница Глеба, которая как раз шла к Наталье Владимировне по поводу успеваемости сына. Денег учительница Наталье не заняла. Наталья продолжила свой путь дальше.
    - Вам лечиться надо, - выкрикнула вслед женщине учительница, - пьянь.
    Молча, ни слова, под бешеный бой висков и убийственные спазмы желудка Наталья поднялась к подруге. Её почти стошнило у дверей нужной квартиры, она выплюнула желто-зеленую мокроту и тихо постучала в дверь.
    Сил не хватило, чтобы дотянуться до звонка. Наталья постучала ещё раз и ещё тише, а потом из неё всё полилось, и женщина, схватившись в последней надежде за ручку подругиной двери, сползла на пол. Дверь открылась.
    - Наливай, что ли…
    С этих слов теперь начинала любой разговор Наталья.
    На её счету был 444-й или 448-й раздавленный таракан. Три с лишним года прошло. На даче из всех этих лет она была в общей сложности не более четырех месяцев. Обмывать, как оказалось, можно и в городе. Глеб уже не прятал мать по комнатам и в ванной от знакомых и друга Вити, а, смирившись, терпел все её пьяные выходки и не мог поверить, что когда-то мама была другой.
    На дачу успели привезти только четыре табуретки, старый книжный шкаф, стол,  кучу ненужных книг и кое-какую посуду.
    Глеб приспособился к такой жизни, она ему казалась достаточно свободной. Деньги каким-то образом были, пускай и не тысячи. Часто он ездил к бабушке и ночевал у близких родственников или у Вити.
    - Как тетя Наташа? – спрашивал друг.
    - Пьет, - спокойно отвечал Глеб, - дачу обмывает. Сама там уже сто лет не была, а всё обмывает. Говорит, что между первой и второй перерывчик небольшой.
    - А про больницу что слышно?..
    - Кого там?! Батю вон пытались положить, и чё? Он там в первый же день нажрался, его и выпнули.
    - Не хочешь спасать мать?
    - Спасал уже. Не спасается.
    - А я бы ещё постарался.
    - Сколько можно, Вить, ты не в деле, не в среде… Поживи с моё в такой дурке и всё поймешь. Посмотрим потом, кого надо будет ещё спасать.
    - Думаешь, я слабак? Что, не выдержу?..
    - Не об этом сейчас, Витя. Ты, кстати, пробовал самогон уже?..

    А вот и утро следующего дня. Или, постойте, это не утро, а вечер?! Как чета Рожковых от бабы Шуры добралась до своей дачи, никто из них не помнит.
    Утро похмельной казни стучит и пытается вырваться изнутри. И не хочется ничего, кроме как выпить чего горячительного.
    Отекшее лицо Натальи не отойдет уже, наверное, никогда, как и не сойдет алый цвет с носа Петра. Сидят они друг напротив друга на табуретках и не решаются заговорить. Кто первый?..
    - Может, до Гальки твоей поедем, - тяжело пробасил мужчина, - она точно нальет, у неё всегда есть.
    - Жди чуток, кажись, калитка скрипнула.
    - Ну, бля…
    И точно, через минуту-другую дверь открывается, и вот вам нате: рыжеволосый сын Глеб с другом Витей, и в руках у Глеба спасительная жидкость. Немая сцена. А хотя нет, видите, как затряслись у Петра руки, и задергалось правое веко, а на Наталью взгляните - как расплылась по её и без того расплывчатому лицу довольная улыбочка.
    - Сынок, ты приехал, - со слезами на глазах женщина протягивает к мальчишкам руки и пытается встать.
    - Сиди, мам. Упадешь ещё, - просит Глеб.
    - Витенька, - всхлипывает тогда Наталья, - как я рада, что вы приехали.
    А глаза уже пьют из стеклянной бутылки драгоценный эликсир. И уже вроде жива, и можно продолжать жить.
    - Мужики, - подает голос Петр, - самогон-то где брали? Не паленый? Я паленый пить не стану...
    - Щ-щ-щ, Петя, замолчи, мальчики с дороги устали, давай приберем со стола.
    - Поесть есть что? Мы только хлеба с колбасой взяли.
    - Есть, Глебушка, есть, родненький. Сейчас картошечки в мундирах заделаем, салатика нарежем. Вы располагайтесь. У-у, пакость, - женщина неожиданно хлопает по столу ладонью, - вот так, получай. Никак пятисотый, а, Петр?
    Наталья с мужем переглянулись.
    - Что? Кто пятисотый? - спросил Глеб. - Напугала, чуть в штаны не наложили.
    Друзья смотрят на улыбающихся взрослых, на мужчину с двумя стаканами и женщину с рукой, сжатой в кулак.
    - Не говори им, Наташ, пусть нальют, потом скажешь.
    - И верно, ребятушки, давайте по чуть-чуть, и тетя Наташа покажет вам кое-что и всё расскажет…
    Глеб с Витей переглянулись.
    - Наливайте, что ли…
    И женщина раскрыла ладонь…

    Наверх


    ЩЕНОК


    У него не было клички. Кличку давали только своим, «квартальским» пацанам. А Женя хоть и жил в шестом квартале в пятом доме почти семь лет, так и не стал своим. Скрытный, неразговорчивый (некоторые считали его глухонемым), вечно себе на уме, никогда не смотрит в глаза… Держался в стороне от всех «шестиквартальских». Поэтому когда Женю Лаврова арестовали за кражу, никто сначала в это не поверил.
    «Чтобы Лавров совершил поступок?! Быть такого не может. Скорей всего его, как лоха, кинули, подставили». Потом  участковый ходил по соседям и друзьям Лаврова, собирал характеристики. Спрашивал: «Может, кто силой заставил Женю украсть? Принуждал, может?..» Классный руководитель Нина Алексеевна заступилась за своего хорошиста: «Зачем за один опрометчивый поступок калечить мальчику всю жизнь?! Тем более что он вернул всё…»
    Семнадцатилетнему Евгению повезло, заведующая детским садом, откуда малолетний вор стащил магнитолу, пошла на уступки многочисленным уговорам - забрала заявление из милиции.
    «Надеюсь, это послужит ему хорошим уроком».
    После кражи к Жене в квартале стали относиться с опаской. «В тихом омуте…»
    Бабушка, с ней юноша жил после развода родителей, сначала отбила срочную телеграмму матери внука. Та обещала по приезду из рабочей командировки связаться с ними. Бабушка, баба Шура, позвонила сыну - Женин папаша еле ворочал языком.
    - Мальчика надо спасать, - говорила в пустоту старушка, - ему необходимо внимание.
    Женя после задержания, после унизительной беседы с участковым и непроизносимыми извинениями перед руководством детсада стал ещё тише, ещё незаметнее… Сидел целыми днями перед телевизором и корябал простым карандашом непонятные каракули в тетради.
    - Как бы не сделал что с собой, - продолжала убеждать пьяного сына баба Шура, - у него что в голове творится, не знаю. Его, может, врачу надо показать?! Ты отец ему или не отец?!
    Ответом был приступ долгого, громкого икания.
    - Да какие вы ему родители?! Стыдобище! Сил моих на вас нет! Будь моя воля, прибила бы!..
    Женя засмеялся:
    - Давай. Поздно уже. Я йод выпил …

    Три дня Женя провел в больнице.
    Мать позвонила из Таиланда, кричала, что во всем виновата баба Шура, не доглядела, разбаловала, грозилась засудить безалаберную бабульку.
    Старушка терпеливо объяснила родительнице, что мальчику нужно поменять хоть на время место жительства, отдохнуть:
    - Десять лет с бабкой, я его понимаю, - восклицала женщина, - но у меня работа, сезон, я не могу его даже на день к себе взять. И мой не согласится такого лба в квартире держать… Я Жене на днях сотовый телефон пришлю, подарок, чтобы на связи всегда был. Прямо сейчас пошлю… Их здесь навалом…
    Баба Шура ответила:
    - Всё понятно.
    - А что понятно?! Что ваш сыночек? Всё пьет? Уже и забыл, что это и его ребенок тоже?!
    Старушка положила трубку, постояла перед телефоном, слепо уставившись в угол коридора, и снова сняла.

    Когда бледный, похудевший он вернулся домой, его ждал сюрприз:
    - К двоюродной сестре поедешь, - голос бабушки заметно дрожал, - не отпустила бы тебя ни за что, но так, все говорят, будет лучше. Для тебя.  Она хорошая, Таня. Не забыл, какие она тебе гостинцы привозила?!
    Женя помнил.
    - И муж у неё хороший. Они живут одни в трехкомнатной. Ты поживи у них с месяц, может, устроишься в кинотехникум или ещё куда… Ты же любишь кино? Смотришь порой, не оторвешь.
    Внук молча кивал.
    - А не заладится - вернешься. Здесь уже всё забудут. В жизни чего не бывает. Всё меняется с каждым днем. Всё забывается. И хорошее, и плохое…
    Вот пришлет мать телефон, и сразу возьмем билет тебе.
    - Мама, - сказал Женя.
    - Что?.. - переспросила баба Шура.
    - Не мать, а мама! Мама! Понятно тебе?! Сколько раз можно говорить!
    Это были его первые и единственные слова после сообщения о том, что он выпил йод, четыре дня назад.

    Зажглись фары, загудел двигатель. Двери закрылись. Баба Шура успела крикнуть:
    - Позвони, как доберешься!
    И тут же расплакалась.
    Женя сделал вид, что махнул бабушке, закинул спортивную сумку наверх на полку, сел у окна. Рядом с ним пристроился пожилой мужчина в очках:
    - До конечной? – спросил он.
    Юноша отвернулся.
    За окном сумерки. Тусклый свет одинокого фонаря на опустевшем автовокзале.
    - Вижу, вы не в настроении, - продолжал мужчина, - не буду вас беспокоить. Вы нынче молодые дикушные какие-то. Как с цепи сорвались.
    Женя посмотрел на мужчину. Автобус тронулся.
    - Сами вы с цепи. У меня бабушка, между прочим, умерла. Сегодня.
    Слезы на глазах юноши оказались как никогда кстати.
    Растроганный признанием мужчина выдохнул:
    - Извини меня, пожалуйста. Я знаю, что такое потерять близкого человека. Извини…
    - Она всё это время была со мной, - всхлипывал Женя, - а теперь её нет. Как?! Как мне теперь?!
    Мужчина взял его за плечо:
    - А куда вы, ты, сейчас едешь?
    Женя убрал плечо:
    - Не знаю. В никуда.

    Один пропущенный вызов.
    «Должно быть, хорошо спал», - подумал Женя, убирая сотовый телефон в карман джинсов.
    «Мама. Сто процентов она».
    В подтверждение телефон завибрировал. Пришло SMS. От мамы.
    /Сын эт ма. Нет времени.Запомни номер.Звони, если чё. Вишь, как я тя лю/
    Вот такое сообщение.
    Женя прочитал его несколько раз, прежде чем послать ответ.
    Он написал:
    /Мама, я тоже тя лю! Привет любовничку Ганнибалу!!/
    - Отправить, - радостно сказал он, наблюдая, как исчезает с мерцающего экрана телефона запечатанный конвертик.
    Сообщение доставлено.
    Сосед спал, широко раскрыв рот. Ранее утро давило на стекла густым туманом, кто-то тихо переговаривался впереди:
    - … через час приедем уже…
    - … без проволочек нынче доехали…
    - … и не душно совсем…
    Пришло новое SMS:
    /Что за Ганнибал???Ты в своем уме?Пьёшь, чтоли?Я твоя матz/
    Сын ответил:
    /Ганнибал ЛЕКТОР. Маньяк. По ком кричат овцы. Не бери в голову - овцы давно молчат!/
    SMS ушло, Женя отключил телефон. Проснулся старик:
    - Доброе утро, Денис, - старик потянулся, - как самочувствие?
    - Ещё не понял, Валентин Николаевич.
    - Ну зачем так официально, давай просто по имени.
    Лжеденис согласился.
    - Ты вчера вечером был так расстроен, что я не решился тебе что-то предлагать. Смерть - это чудовищно. Если хочешь, можешь остановиться у меня на время. Я, правда, живу на подселении, это общежитие при академии…
    - Нет…
    - Тогда чем мне помочь?.. Скажи? Всё, что в моих…
    - Мне нужно всего лишь немного денег…
    Он опустил скромно глаза, по щеке скользнула одинокая «мокрая змейка».
    «Бабка была права, надо идти в кино».
    - Вы бы могли мне одолжить, я запишу ваш адрес и занесу вам долг, занесу сразу, как появятся деньги. Клянусь. Клянусь… бабушкой.
    Глаза в глаза.
    Валентин Николаевич не выдержал взгляда Лжеденисовых глаз. Черный цвет нечеловеческих глаз – как дно старого, высохшего колодца, Валентин заглядывал в детстве в такой колодец, и то забытое ощущение дрожи, дрожи  тела, дрожи души сейчас вернулось. Миг, и рухнешь на дно, в черноту черноты. Густой, вязкой, липкой… Там будет плачь и скрежет зубов…
    - Конечно, я помогу тебе, Дениса, помогу, как иначе… Любой бы на моем месте…
    Женя тронул, легонько тронул, мужчину за колено:
    - Я верну всё сполна, Валентин, - сказал он тихо.
    И темнота проглотила.
    Дно колодца встретило нового гостя. Новую жертву.

    Пересчитал деньги в туалете автостанции.
    - Почти две тысячи, - Женя присвистнул, - нехило.
    В туалет зашли два пьяных мужика, на ходу потягивая  пиво и одновременно шаря в штанах. Юноша вышел.
    Двоюродная сестра ждала у центрального выхода. Он узнал её.
    - Женя, сколько лет, - она обняла его и поцеловала в угол рта, - вытянулся как.
    - Привет, - тихо поздоровался брат.
    - Всё такой же стеснительный. Поедем на такси. У Максима сегодня важная встреча, он позже домой приедет, - она взяла его сумку, - пойдем. Тяжело, наверное? Давай вместе.
    - Не, Тань. Нормально.
    - Давай, давай не спорь со старшей сестрой. Я тебе такой угарный летний набор купила, шорты с футболкой, увидишь - упадешь.

    - Бейсболка бесплатно, в подарок, - Татьяна надела её на брата, отошла полюбоваться, - красавец. Все девки здесь твои будут, обещаю. Такого мэна тут ещё не видели.
    Женя покраснел.
    - Честно, тебе идет голубой цвет. Сам ты темненький, контраст со светлой одеждой самое то. Не будь ты моим братом, сама бы закрутила.
    Она засмеялась.
    - Ты ведь не намного меня старше?.. А Максим?.. Сколько вы живете вместе?
    - С Максимом мы уже семь лет. Сначала гражданским два года прожили, потом расписались.
    - Тебе тридцать?!
    - А выгляжу на сколько?
    - На семнадцать.
    Он снова, а может, уже по привычке опустил глаза.
    - А вот познакомься с ещё одним членом семьи, - взвизгнула Татьяна, - зовут эту прелесть Тоша, порода «японский хин», ему уже годик. Ещё щенок.
    Женщина вынесла из кухни маленького черного песика. Крохотными глазками из-под складок бровей Тоша поглядел на нового гостя и тявкнул. Звякнула тоненькая цепочка-ошейник с блестящей биркой.
    - Из серебра, - она потрепала животное, - мы нашему Тоше только самое лучшее берем. Хорошенький такой, да же?! Не нарадуюсь прям. Как купили его, а стоит он тоже немало, так не отпускаю его от себя. Напоминает мне он кого-то... Глазки такие… Может, меня саму напоминает?! Маленькая когда была, в детстве?! Посмотри...
    Женя осторожно взял дорогого в прямом смысле слова песика и посмотрел в его милую мордашку. Черные зрачки глаз. Черные в черные.
    - Да, глазами чем-то похож, - согласился он, возвращая недовольно фыркающего Тошу.
    -  Глазами мы все на собак похожи. Мне выражение слушай какое нравится: «Чем больше узнаешь людей, тем больше любишь собак». Джим Морисон сказал вроде?
    Женя не знал.
    - А я люблю всех - и людей, и собак. Особенно таких вот щеночков, как Тоша.
    Тоша в это время быстрыми, мелкими шажками семенил в сторону кухни.
    - И нам пора, - спохватилась женщина, - комнату свою знаешь, переодевайся, умывайся и будем трапезничать. Сегодня с утречка в честь твоего приезда пирог с рыбы сварганила.

    Телефон Женя включил, когда остался один в комнате разбирать вещи.
    Пришло сообщение: вам звонили. 18 непринятых звонков. Последний звонок в 10:00.
    - Мама…
    И швырнул скомканные джинсы на застеленный шикарным пледом (тигр с девушкой на водопаде) диван-кровать.
    Сотовый завибрировал и зазвонил.
    - Черт.
    Пришлось ответить:
    - Это ты?! Говори потише!
    - Я всё еще твоя мать! - заорала трубка, - мать! Твою мать! А он меня овцой обзывает! Овцой!!!
    - Да кто тебя овцой обзывал?! Ты что, ма?!
    Женя шептал.
    - Что ты там бурчишь?! Кто обзывал?! Ты, кто же ещё! Эсэмэску мне прислал, мол, молчи, овца ты.
    Женщина захлебывалась своим негодованием и возмущением, протестом.
    - До слез меня довел, мерзавец ты. Овца, говорит…
    - Мама?..
    - … я тебя родила… ну так в жизни сложилось, разошлись…
    - Мам?..
    - … не я одна виновата… а он меня овцой называет…
    - Мать!
    - … да разве я этого хотела, чтобы на старость родной сын меня овцой…
    - Мать! Бля! - рявкнул Женя. За дверью, возможно на кухне, тявкнул в ответ Тоша, - затк… замолчи по-хорошему, - и намного спокойнее, - никто тебя овцой не называл. Поняла?! Это название фильма про каннибала Лектора. Молчание ягнят. Дошло?!
    - Да?.. Тогда при чем тут мой новый муж?!
    - Шутка. Ты шутки не понимаешь?..
    - А почему ты шепчешь?!
    - Надо, почему…
    - Ну и ладно. Ты больше так, Женя, не шути. У меня может инфаркт случиться. А мама у тебя одна…
    - Хорошо, хорошо, не буду…
    - Давай тогда, целуй мамочку.
    - Пока.
    Отключил телефон и бросил его к джинсам на диван:
    - Овца - она и в Африке овца, и в Таиланде…

    Высокий, спортивный, улыбчивый, на левой груди татуировка - черный скорпион. Женя столкнулся с ним в коридоре, Максим вышел из ванной:
    - О, здорово. Я Макс, а ты тот самый Евгений.
    Крепкое рукопожатие.
    - Душ по-быстрому принял, только с участка. Замотался сегодня. Как доехал?
    - Ничё.
    - Ты не из разговорчивых. Таня рассказывала, ты с детства такой. Ничего, у нас поживешь, разговоришься. Мы молчать не любим. Да же, мышка?
    Из третьей, дальней комнаты донеслось:
    - Сам себя не узнаешь. Слышь, Жень?
    - Слышу, - улыбнулся он.
    - Здорово. Пойдем что-нибудь перекусим.
    Тяжеленная рука легла на плечи Евгения, он подчинился.
    - Можно чуток пивка, пока разогревается.

    - Замечательная квартира, - Женя сказал это, пока Максим искал что-то в холодильнике.
    - Спасибо. А, вот оно где. Пьешь такое? - мужчина повернулся, в руках у него было незнакомое Жене пиво.
    - Не пробовал.
    - Отлично. Да, тебя не смущает, что я в шортах? Мышка тебе тоже такие купила. Надень. Не сейчас, конечно. Как захочешь. Не стесняйся. Знаю, что такое жить не в своей квартире, всё детство с мамкой по съемным квартирам и общагам мотался. Поэтому понимаю, как тебе нелегко. Ты ведь у бабушки в основном?..
    Женя кивнул.
    - Держи.
    Взял открытую бутылку пива и быстро отхлебнул.
    - Смотри не части, а то меня сестра твоя прибьет, на голодный желудок.
    - Я поел утром.
    - Пирог с рыбой?! Хе… Посмотришь еще, как Тоша наш уплетает…
    - Я, правда, не очень есть хочу…
    - Не ломайся. Я тебе чуть-чуть наложу. Жаркое. Вкуснятина.
    Юноша протянул ему бутылку:
    - Давай чокнемся.
    - Конечно. За встречу.

    Ночь наступала в семье Долиных в половине двенадцатого.
    «Максиму в семь вставать».
    Пожелав всем спокойной ночи, Женя долго не ложился. Смотрел в окно, в темноту и прислушивался не столько к ночи, сколько к звукам из дальней комнаты. Казалось, тихо, прерывисто стонала Таня… Или это был Максим?.. Казалось, звуки издавал Тоша… Казалось, вся трехкомнатная квартира превратилась в один стонущий организм… Женя простонал и повалился лицом на разобранный диван. Холод простыней трезвил.
    «Чертово пиво. Его было слишком много».
    Свобода - это когда ты остаешься совсем один. Когда теряешь всех. Родных, близких… В одиночестве масса свободы. В одиночестве и погибель. Смерть - полная свобода. Освобождение.
    В темноте, лёжа на животе, юноша представлял, как бы он жил, оказавшись один на один с собой. Без всех, без до тошноты заботливой бабушки, без дуры-мамы и отца-алкаша, без двоюродной, такой очаровательной сестры и её не менее симпатичного мужа… Женя представлял… Он бы жил  в этой трехкомнатной огромной квартире, жил только для себя. В себе. Имел что хотел, кого хотел… Жил без цели, ограничивать себя какой-то целью, добиваться её – это не для него. Он не такой, как все. Без цели живут только равные богам… Не люди. Животные, например, живут без цели, и что… Тошка носит на себе серебряный ошейник, который стоит больше, чем сотовый, что прислала мамка… У Тоши дорогой шампунь от блох, а бабка заставляла Женю с детства мыть голову хозяйственным мылом - «оно полезней»…
    Он перевернулся на спину. Тени скользили по потолку. И стон, стон за стенкой.
    - Тоже мне, любовь.
    Женя сказал это громко, язвительно. Взял руками себя между ног и сильно сжал. До боли. До слез.
    «Какая это к черту любовь».
    Так он и заснул.
    Тошка скребся, поскуливая всю ночь, в комнату к Жене, и успокоился только с рассветом, когда встали хозяева.

    Сходить вечером с Максимом в боулинг-клуб Жене предложила сестра:
    - Познакомишься с кем… Друзья у Макса - отличные парни. Я пару раз ходила. Не по мне весь этот шум, и курят они там… И с Тошей надо погулять… Да, ты не звонил бабушке? Она сегодня утром звонила. Позвони. Хочет голос твой услышать. Скучает сильно по тебе. Понятное дело, столько лет с тобой, и вот те нате…
    - У меня единиц на сотовом мало.
    - Вот дурачок, с домашнего позвони. Номер-то бабушкин знаешь?..
    Женя кивнул.
    И не позвонил.

    В клубе «STRIKE» к восьми вечера были заняты все игровые дорожки.
    Макс просто сиял:
    - Покатаем шары?
    В свете разноцветного, мерцающего неона его гладко выбритое лицо горело. Пылало.
    - Любишь это дело? - Жене нравилось настроение  Максима.
    - Больше, чем секс, - сказал мужчина и засмеялся, потрепав юношу за волосы, - шутка, конечно.
    Женя выдавил:
    - Угу.
    - Наша пятая дорожка, нас там уже ждут. Переодевай обувь и пошли скорей, видишь, машут нам уже.
    Махал высокий бритоголовый мужчина в красной майке с черной надписью «STRIKE». У Максима была такая же.
    - Будешь играть? - сразу спросил Женю бритоголовый и потом протянул здоровенную ладонь, - Влад.
    Женя ответил, что лучше в другой раз, сначала присмотрится.
    Ему заказали кружку пива с орешками, потом ещё одну, и непонятное английское слово на майках парней Жене стало понятным. Выбить страйк – значит, одним броском шара, в первом фрейме, сбить все кегли. Только Женя решил, что катать по дорожке шары с целью сбить кегли ещё хуже, чем гонять мяч по полю с целью забить в ворота.  
    Спорт вообще не для него… А вот пиво в боулинг-клубе оказалось вкусным и крепким.

    Красные майки вокруг него, распаленные тела, громкие голоса, азарт - всё это вперемежку с пивом, солеными орешками, потом…
    Мужчины подсчитывали очки. Подсчитали… Лезли обнимать Максима. Макс очередной раз выиграл. Проставлялся. До Жени происходящее доходило с трудом. Всё казалось неживым, ненастоящим, искусственным… Всё постановочно, по сценарию… А после четвертой кружки ему на всё стало наплевать. Он не различал голоса, он не слышал… не видел…
    Пришел в себя в туалете. Его стошнило в унитаз, в голове, скрепя, завертелись мысли. Странные мысли.
    - Ты там как?.. - за дверью ждал пьяный Максим, - Таня нас прибьет. Сроду так не напивался. Скажу, ты меня так напоил, - засмеялся, - вот умора.
    - Я скажу, что я тебя напоил, - появился в дверях Женя, - я за тебя.
    - А я за тебя.
    Максим обнял его за плечи:
    - Ещё по одной и домой?.. А?.. Ты как?!
    - Я с тобой. Всё как ты захочешь! Я твой! Целиком!
    -  Ой… Ты меня смущаешь, молодой человек…
    - Правда, ты очень хороший.
    Мужчина хмыкнул:
    - Твоя сестра говорит так же.
    - Это мои слова! Из сердца. Сестра тут ни при чем!
    - Ну, пойдем…
    Они шагнули.
    - Вы часто спите? Занимаетесь сексом? Она тебя удовлетворяет?
    - Стоп, - Макс остановился, посмотрел в лицо родственнику, - ты… зачем ты это спросил?!
    - Просто вы мне нравитесь, и я очень, очень хотел, чтобы у вас всё было хорошо.
    - У нас всё просто отлично. С чего…
    - У вас нет детей…
    - Это наши проблемы.
    - Макс?!
    - Пойдем. Мы с Таней сами во всем разберемся.
    Он убрал руку с плеч родственника, пошел к выходу.
    - Ты достоин лучшего, - покричал вслед Женя, - достоин!
    Хлопнула дверь. В туалете он остался один.
    - Сука, - сплюнул на чистый пол он.

    На вопрос женщины:
    - Как погуляли?
    Женя ответил:
    - Супер. Я Макса чуток напоил. Он победитель.
    Максим ответил:
    - Никто меня не поил. Всё так по-дурацки получилось… Голова раскалывается. Пойду лучше спать.
    Татьяна подмигнула брату:
    - А мы с Женькой, пожалуй, чайку долбанем. Да ведь?..
    - Я, наверное, Тань, тоже пойду лягу, и после пива чай…
    - Ну вас тогда… Напились, как эти…
    Обидевшись, она ушла на кухню. Зашумела в кране вода. Громко заиграло радио.
    Максим и Женя разошлись по комнатам молча.
    В эту ночь юноша снова слышал стон. Укрывшись с головой подушкой, он всё равно его слышал. Будто это в его голове. Стон. Скулеж…

    Разбудил шум в коридоре.
    Муж с женой ругались. Тихо.
    Женя закрыл уши руками, когда услышал слово «братик». Макс, произнес это - как ударил. В пах.
    «Скот, - взрывалось в голове у Жени, - урод, сука, свинья, мудак, пидор…» Взрывалось, и ему становилось с каждым словом-взрывом лучше и лучше. Если сначала он испугался маленькой семейной разборки, причиной которой был он, то теперь - «говнюк, тварь, петух, защекан…», теперь он чувствовал себя сильным и смелым.
    - А в чем я виноват? Ни в чем! Это их проблемы. Макс сам так сказал.
    Женя повторил это ещё раз, хохотнул:
    - Даже поругаться нормально не могут. Семейка, ёптить.
    «Гондон, козел, придурок, импотент…»
    Взрыв. Взрыв.
    Взрывы.

    Встретились на кухне.
    - Доброе утро.
    Таня чистила картошку в раковине:
    - Доброе, что-то ты рановато? Разбудили?
    - Слышал, как вы с Максом мило беседовали, - юноша наигранно кашлянул. Если бы Таня посмотрела на него в этот момент, она бы увидела ядовито-презрительный взгляд черных пустых глаз. Она бы увидела дно колодца... Таня же смотрела, как сползает с ножа картофельная кожура:
    - Ты слышал… Не знаю, что на него сегодня нашло. Не с той ноги встал…
    - А может, как раз таки с той?!
    - Почему это?..
    Она посмотрела на него. Женя сел за стол.
    - Зря, наверное, я рассказала ему о твоей попытке…
    Брат опять кашлянул:
    - Ты про йод?! Это ведь было не в первый раз, просто про это никто не знает…
    Сестра положила в раковину нож, вытерла руки о полотенце, села напротив юноши:
    - Ты ещё такой молодой, Женя, зачем?..
    - Не понимаю тебя?!
    - У тебя ещё столько всего впереди.
    - А у тебя?..
    Она улыбнулась.
    - Тогда, сестра, и ты мне ответь – зачем?..
    - Зачем что?..
    - Зачем ты продолжаешь эту ненормально-штампованную, наигранно-искусственную жизнь. Как рыбы в аквариуме…
    - Честно, не пойму про что ты?!
    - Почему у вас до сих пор нет детей? Может, проблема в Максе? Ты не задумывалась?..
    Татьяна разгладила ладонями скатерть. Она смотрела в стол и молчала. Женя говорил:
    - Позволил тебе завести щенка, но не может позволить ребенка. Так ведь?! Ты ведь говорила с ним о детях?! Ты даже умоляла… Максим слушал тебя, соглашался, только в постели ночь за ночью он ведет себя как-то странно, не по-мужски… Он не может позволить себе ребенка, потому что боится…
    - Женя?! - Таня встала, - что ты такое говоришь?! О чём ты?! Мы оба хотим ребенка. Ты ошибаешься. Максим очень хочет девочку!
    - Да? А заводит собаку.
    Тоша, дремавший всё это время под столом, тявкнул.
    - Ты многое не понимаешь, Женя, много чего не знаешь. У нас будут дети. И Максим не такой плохой, как ты думаешь. Я не пойму, что могло случиться такого в этом чертовом боулинге?! Но после вчерашнего вечера вы…
    - Хорошо, что ты сама спросила. Подумаешь, а то, что я специально… Вчера в мужском туалете мы с Максом… в общем… Максим заговорил о тебе…
    Проснувшийся щенок, кряхтя, запросился на руки к женщине. Таня не обращала на Тошу внимания. Она слушала, ухватившись за край стола.
    - Я, честно, не хотел слушать про то, как и чем вы занимаетесь в постели… Макс много выпил пива и говорил всякие такие вещи… Тань, он обнял меня в туалете… Грубо прижал к себе и… Хорошо, что меня стошнило… Таня! Сестренка! Ты должна это знать!
    Татьяна оттолкнула ногой в тапочке назойливого Тошу:
    - Что? - руки отпустили стол, легли на колени. Побледневшие, с синими, выпуклыми венами руки.
    - Ты достойна лучшего, сестра! Достойна лучшей жизни!
    Глаза юноши – две черные дыры в голове. Два колодца. На дне которых…
    Женщина взяла на руки скулящего щенка, встала.
    На дне которых…
    Она поцеловала Тошу в мокрый носик, сказала, посмотрев в черные дыры глаз двоюродного брата:
    - Я достойна Максима! Максим достоин меня! Мы счастливы! И, Евгений, не суй нос в наши дела, прошу…
    Тоша облизал её лицо.
    - Тань, я только хотел как лучше…
    Женя поднялся.
    - Сделай сам себе завтрак. Тошка на улицу просится.
    Черные дыры колодцев закрылись. В уголках глаз юноши проступили капельки воды. Слезы.
    «Сука».

    Он не любил солнечную погоду. Вот дождь, серый, осенний дождь с ветром - куда ни шло…
    Люди идущие навстречу, ему тоже не нравились. Они все ловили взгляды. А он не любил, когда ему смотрят в глаза. Особенно когда он беззащитен, как сейчас, и потерян.
    Женя надел подарок сестры. Белые шорты, футболка, кепка… Через улицу был городской парк. Он пошел туда. Купил банку пива, сел на скамейку  возле фонтана. После третьего глотка хмельного напитка юноша решил на всё наплевать. На Макса, на сестру, на взгляды прохожих, на Тошку, город, солнце, фонтан…
    Пятый глоток пива и куча планов в голове – вставай и действуй.
    Последний глоток, пустая банка и тонкий, дребезжащий голос справа:
    - И кто это у нас тут такой загорелый и с пивом?!
    Две девушки и парень сели на скамейку. Девушка с рыжими волосами и парень слева от Жени, лысая девушка села справа. Говорила лысая.
    - Это наша лавочка обычно, если чё.
    Женя встал.
    - Что, загорелый и с пивом уже собрались куда? А я думала, пивком поделишься, загорелый?..
    - Держи, - Женя швырнул на голые коленки девушки пустую банку.
    - Ты чё, козел?! - взвизгнула лысая, вскакивая.
    Рыжая с парнем явно нетрадиционного содержания (крашеные, вьющиеся волосы, кольца, манеры, улыбка, взгляд) засмеялись.
    - Чё ржёте, обкуренные дебилы?! - и, обращаясь уже к Жене, - а тебе щас яйца Дрон оторвет и в жопу засунет. Др-о-о-н! - завизжала лысая.
    - Ладно, ладно, извини, - Женя полез в карман шорт и вынул пачку денег, - на, купишь себе пиво или ещё чё…
    Увидев деньги, лысая замолчала, взяла бумажки:
    - Зассал?!
    - Не люблю, когда девки визжат прямо в ухо, - ответил Женя.
    - Зассал, я по глазам вижу. Дрона все боятся. Он безбашенный чувак.
    Она пересчитала деньги:
    - Восемьсот рублей?!
    Женя кивнул:
    - Не знаю, наверное, я не считал…
    Лысая посмотрела на друзей:
    - Восемьсот рэ, без бэ… Да мы за восемьсот, мы у тебя все втроем того, - она сложила руку в кулак и непристойно потрясла им возле открытого рта.
    Парочка на скамейке, согласившись, загудела.
    Лысая спрятала деньги в черный бюстгальтер, выглядывающий из-под прозрачной цветастой кофточки:
    - Наверное, возьмем дури и пойдем в контору. Пива литров пять, лучше шесть возьмем. Ты с нами?.. Ты должен пойти с нами, богатенький Буратино. Тебя, загорелый, как зовут?
    - Денис.
    - Это Жу, - показала лысая на рыжую, - этот педиковатой наружности Сёма, а я Мода. Можно просто Мо, за восемьсот рублей-то… Ну, дернули.

    Перевернув папиросу, Мода осторожно вдувала густую струйку дыма в рот новичку. Новичок кашлял и жадно глотал дурно пахнущий дым. «Улетел» Женя после второго «паровоза».
    - Запивать всю эту шнягу надо пивом, чтобы не выблевать, - учила Мо.
    Жу с Сёмой хохотали где-то поблизости.
    С третьим «паровозом» Женя отправился в долгое путешествие по кольцу. Круг за кругом, без остановки, на огромной космической скорости.
    Матрасы, стены, руки, бутылки, глаза, груди, губы, слова…
    - Ты девственник, что ли?
    Женя мотнул головой. Моргнул несколько раз.
    Голые, они лежали на полу, на матрасе. Мода сидела на нём верхом и курила. Голый Сёма терзал его соски, а рыжая Жу терлась у ног.
    - Нет, ты девственник, я их за километр чувствую, - продолжала Мо, - обожаю невинность. Давай Сёма тебе сейчас подымет то, что не хочет вставать, поработает ротиком, а я уж потом возьмусь за дело.
    Она слезла с Жени, уступая дорогу гомосеку Сёме.
    - М-м, - все, что вырвалось из новоявленного Буратино, и его стошнило себе на грудь.
    - Бля, - запищал Сема, отскакивая, - он на меня попал!
    Женя натянул на себя шорты, его снова стошнило.
    - Дися! Ты нам так всю контору заблюешь! - орала Мо.
    Нашел футболку, бейсболку.
    - Говорил же, не надо давать ему пива, - пищал Сёма, - такого масю упустили.
    - Заткнись, педик, - Мода держала Женю за плечи, - тебе лучше?!
    - Пошли вы, - вместе с рвотной массой выдавил юноша, - суки, твари, бляди…
    Облеванная, униженная, неудовлетворенная Мода закричала:
    - Дро-о-о-о-н!
    Женя выбежал на улицу в раскрытые объятия ночи.

    Ровно в полночь Женя позвонил в дверь семьи Долиных.
    Открыл Максим. Появилась Татьяна - красные глаза, красный нос, мокрый платок в руках:
    - Почему ты сотовый не взял?!
    - На меня напали, ничего не помню - сказал Женя, - мне кажется, я умираю.
    Он упал на колени, всхлипнул и повалился лицом в ноги Максиму.
    - Дрон, - было последнее, что произнес юноша.

    Проснувшись днем в залитой солнцем комнате, Женя не сразу понял, где находится. Он лежал в кровати Макса и Тани. Женя прислушался. Тишина.  
    Перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку, глубоко вдохнул. Пахло одеколоном Максима и Татьяниным шампунем. Запах подействовал на него возбуждающе.
    - Приди и посмотри, сука, у кого на кого стоит, - пробасил он. Между ног стало мокро. Женя вскочил:
    - Тоже мне, девственника нашла, шлюха. Проглоти на…
    В коридоре заскулил и зазвенел серебряным ошейником Тоша. Юноша торопливо натянул шорты.
    - Тише, Тош, - услышал голос сестры, - ну, что такое?..
    Женя высунул голову из двери:
    - Привет, - сказал он, - а где моя футболка?
    - Проснулся?! Жень, ты… Футболка?.. Я её замочила, она вся была испачкана черте в чём. Надень Максову. Любую. Какая понравится.
    Он выбрал красную футболку с черной надписью «STRIKE».
    «Всегда выбивать всё одним разом».
    - Умывайся и иди есть, я подогрела, - раздалось из кухни, - ты, как я поняла, бабушке не звонил?! Она раз сто вчера звонила. И сотовый ты отключил.
    - Я позвоню, - прокричал он из ванной.
    В зеркале, разглядывая скуластое лицо с большими черными глазами, он думал, как бы хорошо было, если бы все умерли. Все разом. Оставив ему всё нажитое непосильным трудом. Квартиры, машины, дачи, бизнес, Тошку…

    - Мы так вчера перепугались.
    Женя ел и слушал. Татьяна ходила по кухне, от раковины к окну и говорила, говорила:
    - Ты сам должен понимать, Женя, не маленький… Тебе нужно давно стать самостоятельным. Надеяться на себя, учиться, найти себе друзей, подругу… Я говорила с бабушкой, она со мной согласилась. Макс найдет тебе хорошее общежитие, поможет поступить в техникум. Бабуля говорит, ты любишь кино?.. Прирожденный актер…
    Женя молча ел.
    - Мы не выгоняем тебя, живи, сколько хочешь. Мы и не бросим тебя. Будем помогать всем, чем нужно. Ты не останешься один в общежитии. Я ведь тоже начинала жизнь с общаги. Многие начинают так. Женя, ты сам это должен понимать. Тебе восемнадцать… Молчишь?.. Ответь, разве я не права?!
    - Общага? Общага - это хорошо. И учёба, если Макс, правда, поможет - тоже ништяк. Я соберусь сегодня же.
    - Перестань, Женя. Торопиться некуда. Да и комнату ещё найти надо.
    - Я сам найду.
    - Перестань.
    Она остановилась возле него, положила руки на плечи брата.
    Женя слегка отстранился:
    - Мы в ответственности за тех, кого приручили, - прошептал он, - не надо большей привязанности. Я, как Тошка, привязчивый. Такой уж уродился. Как щенок. Не надо этого…
    - Женя… Мы все к тебе очень хорошо относимся. Ты столько за свою короткую жизнь пережил… Ты должен понять, мы делаем это для тебя…
    - Вот только без штампов, пожалуйста, Тань. А то получается разговор в стиле мыльных опер. Терпеть не могу. Я сам хотел предложить это. Сам. Только никак не решался. Боялся. Я и сейчас чего-то боюсь. Может, это чего-то называется жизнь?
    Таня промолчала. Тоша терся об ногу парня.
    - У меня всегда была одна мечта. С детства. Многие мечтают о многом, у меня же мечта одна. И, похоже, сегодня я, как никогда, близок к её исполнению.

    Ужин был праздничным. Плов с тушеными каштанами и черносливом, десять салатов с горошком, с морской капустой, с кукурузой… всевозможная закуска, салями, грибы, оливки, кальмары…
    Максим принес шесть бутылок вина, белое полусладкое и красное.
    Первым руку протянул Макс:
    - Если бы ты вспомнил тех ублюдков, мы бы им показали. Помнишь здоровяка Влада? Он у нас всех крышует…
    Женя ответил, что  ничего не помнит.
    За столом, подогревшись вином, говорили о будущем, строили планы. Женя со всем соглашался. Это хорошо, когда за тебя строят твое собственное будущее. Всегда есть возможность обвинить кого-то в своей неудавшейся жизни. Разве в этом не счастье?!
    Женя был королем вечера, центром стола. Он громко смеялся, целовал сестру в щеки и в губы, боролся на руках с Максом, трепал Тошу…
    Спать разошлись около двух.
    Женя лег, не раздеваясь. И заснул сразу.
    Ему приснилось, что он щенок. Щенок с серебряным ошейником. Нечто большое, темное схватило его за цепь и тащит, и тащит в никуда… Он пытается вырваться, кричит – но крик его всего лишь стон, скулеж… Он скулит. Скулит… Слезы бегут из глаз по щекам. Мокро. Слезы. Скулеж. Звон серебряного ошейника…
    Женя вздрогнул, от этого проснулся, открыл глаза. Тоша сидел на его груди, причмокивая, облизывая лицо. Рот, щеки, подбородок, шею… Юноша схватил щенка за ошейник и отбросил от себя.
    «Сучок».
    Взвизгнув, Тоша отлетел к окну. Упал с глухим ударом на пол, несколько раз дернулся, звякнула цепочка, притих.
    Хмель в голове Жени взорвался осознанием произошедшего.
    - Тоша, - тихо позвал он, - Тош…
    Дверь в его комнату была приоткрыта.
    «Ё-бана».
    Он сполз. Подполз к щенку. Подтянул его к себе за цепь. Тоша не дышал. Тоша смотрел стеклянными глазами в пустоту, и…
    - Бл-а-а… - простонал Женя, хотя нет, не простонал - проскулил.
    Тронул пальцем щенка. Камень. Гротескно вывернутая шея. Прижатые к маленькой голове маленькие лапки. Хвостик крючком…
    - Я не хотел, - скулил Женя, - не хотел. Видит Бог. Ты сам виноват. Сам. Щенок. Щен-н-н-ок.
    Пнул окостеневшее тело Тоши. В темноте только лишь звякнула цепочка.

    Мысль крутилась одна: «Пора». Мечта тоже была одна. Мечта соглашалась с мыслью: «Пора!»
    Он тихо собрал свои вещи. Последнее – снял с мертвого Тоши серебряный ошейник.
    «Мне будет нужнее».
    Тихо прошел на кухню. Открыл до упора четыре газовые конфорки. Про духовку Женя забыл. На цыпочках пробрался к двери, осторожно повернул замок, один раз, второй, вышел в подъезд и, не закрывая дверь, выбежал на улицу, в темноту.
    Четыре часа утра показывали часы на сотовом. Женя включил телефон, чтобы позвонить бабушке. Долгие гудки вызова, «бабка наверняка дрыхнет вовсю», и наконец, заспанное:
    - Алё, Женечка? Это ты?!
    Женя расплакался, бабушка первая отметила в нем актерский талант. Он плакал, она успокаивала.
    - Это всё их собака, щенок, - бормотал сквозь рыданья Женя, - всё из-за него. Я не ел толком. Голодал. Ни кусочка хлеба… Всё их щенок съедал. Он бы и меня съел. Сожрал… Я ушел от них, ба. Ушел. Ты только поклянись. Обещай, что не будешь им больше звонить, бабуля. Я как устроюсь, позвоню тебе. Всё будет хорошо…
    - Голодал?.. - всхлипывала старушка, - да как так, что же ты раньше-то ни сказал?! Голодал… Боже мой… Что с Таней сделалось-то?..
    - Обещай, что не будешь им звонить! Поклянись, бабуля, иначе потеряешь меня навсегда! - требовал внук.
    Баба Шура поклялась.
    - У меня есть возможность стать известным актером, - успокоившись, продолжал он, - я нашел место. Устроюсь, позвоню. Всё расскажу. Я прославлюсь, баба. Буду самым знаменитым, вот увидишь. Подождать надо только маленько. Подождать. Я позвоню. Появлюсь…
    Бабушка плакала в трубку:
    - Когда я увижу тебя, родненький ты мой?! Ростила, ростила тебя, и вот…
    - Скоро, бабушка, только помни, что ты поклялась… И маме ничего не говори, сам ей расскажу, и отцу…
    - Как ты один будешь?!
    - Я справлюсь. Ты только помни, что клялась.
    Он отключил телефон.
    Над домом, где он жил последнюю неделю, стало светлеть небо. Скоро рассвет.
    Женя накрутил на руку серебряную цепь, закинул на плечо спортивную сумку.
    «Самое время начать курить».
    В красной майке с черной надписью «STRIKE» и в шортах было холодно. Через полчаса легла роса. Застучали зубы. Быстрей забилось сердце.
    Женя остановился, чтобы пописать. Он шел сквозь город. Он боялся, что станет как все люди, потому что теперь у него была цель, поэтому до восхода солнца, ненавистного солнца, Женя ходил вокруг дома с номером 18, убеждая себя в том, что это не сделает его похожим на всех. Что это необходимость. Чтобы выжить. Потому что выживает сильнейший. Тот, кто всегда выбивает у жизни страйк. Убеждал, доказывал, уговаривал и… уговорил.
    На работу вышли дворники. Замели метлы… Из дома №18, из единственного подъезда стали выходить люди…
    «Бесцельное выживание».
    Женя решительно подошел к дверям, над которыми весела табличка: «Общежитие. Корпус№1». Юноша смело вошел. Быстро поднялся на второй этаж. Позвонил в звонок, под которым стояла цифра 5.
    Дверь открылась сразу.
    «Главное – выжить».
    - Ты? - седой профессор Валентин Николаевич почти расплакался от неожиданности. Он схватился за сердце и прислонился к дверному косяку:
    - Даже не верится, Дениска. Я и не думал… Ты с вещами?..
    Женя надел себе на шею ошейник Тоши и протянул Валентину серебряную цепь.
    - Что ты, Денис?!
    - Возьмите. Я хочу, чтобы вы взяли цепь и впустили меня. К себе. Я остался один. Совсем один. У меня никого нет. У меня денег нет, чтобы отдать вам долг. Я растерян. Я потерян. Я в безвыходной ситуации. Мне некуда пойти. Некуда спрятаться. Негде прислонить голову. Не на кого опереться. Не с кем поговорить. Некого любить…
    Женя говорил без запинок и остановок, сквозь слезы, рыданья… Прирожденный актер. Он знал, всю силу щенячьева скулежа.

    Наверх


    Вернись, Ленин!


    Не замечая, что библиотекарша Людмила Федоровна наблюдает за ним, пятиклассник Валентин Зорин  достал ножницы из рюкзака и быстрыми, привычными для него движениями - раз, два, три - вырезал из старого журнала «Смена» черно-белую фотографию Владимира Ильича ЛЕНИНА.
    «Может ли ожить камень? Памятник? Сколько для этого нужно душ? Хватит одной?..»
    - Так вот кто портит мне тут книги и журналы!
    Валя не успел спрятать трофей, библиотекарь поймала его за руку и подняла:
    - Зорин?! Валя?! Встань! Достань всё из портфеля!
    Мальчик вынул альбом. Костлявая рука в ржавых пигментных пятнах Федоровны раскрыла его:
    - Боже мой! - воскликнула пожилая женщина, вкладывая в свой выкрик все тяготы её библиотечной жизни, - это сколько же ты мне всего попортил?! Повырезал?! Боже мой!..
    Она резко листала страницы альбома. На всех были наклеены фотографии Ленина.
    Ленин анфас, Ленин профиль… Маленький Володя с семьей, Ульянов Ленин – гимназист, в ссылке, в Стокгольме 17-го… Вождь с женой, со Сталиным, с руководителями «Союза борьбы за освобождение рабочего класса»… С десяток фотографий памятников Ленину…
    Вырезки из книг, энциклопедий, журналов, газет… Пожелтевшие за давностью лет и цветные, глянцевые снимки…
    - Зачем, Зорин?!
    Огромные светло-голубые глаза за толстыми линзами очков дырявили по очереди Ленина - Валю, Валю…
    Мальчик посмотрел на только что вырезанный снимок Ленина:
    - Я хочу вернуть Ленина, - он сказал.
    - Зачем?! - библиотекарша схватилась обеими руками за тощую птичью грудь, - зачем, Бог ты мой? - потрогала голову мальчика, - у тебя жар, нет?..
    - Ленин, который у нас на площади стоит, на самом деле не Ленин. Это другой памятник…
    - Что ты такое говоришь, Валя?!
    - Вы просто не видите. Или не хотите видеть. А я вижу. Вот доказательства.
    Валентин ткнул пальцем в альбом:
    - Вот. Вот какой Ленин. А у нас памятник черте кому стоит.

    Шла третья неделя апреля. 15-го выпал снег, и горожане, все, как по команде, снова надели пуховики и шапки. Валя с одноклассником Борисом стояли на безлюдной площади Ленина перед памятником. У памятника лежали цветы – это новобрачные привезли их несколько часов назад. Так уж в городе повелось - приезжать после регистрации в загсе к памятнику Ленину. Здесь же вместе с букетом цветов стояла пустая бутылка из-под шампанского.
    - Значит, ты и знать не знаешь, как он выглядит?
    - Не, - издал полный мальчик в очках с альбомом в руках, - и дед тебе, Валька, не верит?
    - Никто мне не верит. Дед ещё вздул меня, когда библиотекарша пришла к нам. Обещал вечером ещё поддать.
    - А мой батя говорит, что этот Ленин был тиран. Тысячи людей по его приказу убили. Террорист, говорит…
    - Не знаю, Борька, мои его любят.  Дедушка и бабушка всегда говорили: «Вот бы Ленин вернулся». Я ведь из-за них начал этим заниматься. Хотел вернуть им Ленина, особенно когда бабули не стало. Дед целыми днями молчал, смотрел старые фотографии, там я и увидел настоящего Ленина, не этого чурбана.
    Валя забрал у друга альбом.
    - Это памятник какому-то нечто. Чудовищу. И почему вижу это только я?!
    - Может, было два Ленина. Хороший и плохой, а?..
    Валя спрятал альбом за пазуху в пуховик:
    - А может, все взрослые видят иначе, по-другому?.. Может, все они ослепли?!
    - Мои-то точно слепые, - усмехнулся Борис, - отец особенно, как выпьет, углы ходит сшибает…

    Дед Вали, Зорин Михаил Игоревич, высохший, сгорбленный старик любил рассказывать внуку про свою жизнь, «чего только в ней не было». Про то, как он потерял правую ступню – «производственная травма была», про войну, на которой служить не пришлось, «зато душой и мыслями бил фашистскую заразу», про Ленина  - «святой человек был Володя Ульянов». И ни разу не рассказывал, как погибли родители Вали - «авария на дороге случилась», и от чего умерла бабушка Лилия - «болезнь забрала».
    Вечером обещанной порки не было. И не потому, что разболелась чувствительная к переменам погоды покалеченная нога, Михаил Игоревич, выслушав путаный рассказ внука, решил сам всё проверить:
    - Сто лет у Ленина не был, как бабушка умерла, всё сил нет доковылять, поклониться хоть, - жаловался дед, - а раньше на митинги все ходил, на парады и в день рожденья Ильича всегда с цветами… Какой человек был наш Ленин, за народ боролся, за таких, как мы. Всю жизнь свою этому делу посвятил.
    - А папка Борин говорит, что Ленин тиран, палач, кровавую революцию совершил…
    - Дурак Борькин отец. Не разбирается в истории, пусть не лезет. Тирана нашел. Это вот Ельцин тиран и теперешний президентишка не лучше. За быдло весь трудовой народ держат. Бизнесмены только и жируют. Что, нравится Борькиным, как они живут?.. Как платят за всё?! Даже за вату для укола в больнице платят. Вот такие, как Борькины, всё и развалили. И разваливают. Не поняли ни черта ленинских идей, вот и хают его теперь. Собственную историю перекраивают, дегенераты. Ни стыда, ни совести. Уже и до флага добрались. Серп с молотом им помешали. Историю, как хотят, кроят. Всё перевернули с ног на голову. То им не так, это не эдак… Прошлая жизнь им не нравится. Когда рабочему народу хорошо жилось. Ничего ведь не боятся. А народ молчит, молчит, терпит, терпит, да в один прекрасный день как бабахнет… Эх, вернуть бы Ленина…

    Валя стоял перед огромной «до неба» каменной стеной. Он ткнул в стену пальцем, стена рассыпалась, как труха.
    «Нет, мы пойдем не таким путем, не таким путем надо идти».
    Мальчик увидел людей с закрытыми черными полосами глазами. Тысячи людей. Все они толпились, слепо натыкаясь друг на друга, мычали, блеяли, стенали… У Вали в правой руке оказался зажат камень.
    Валя удивленно посмотрел на него и понял, что нужно делать.
    - Подъем, революционер, - голос дедушки раздался с той стороны сна, - айда до Ленина. Посмотрим что к чему.
    Внук открыл глаза. Он улыбался.
    За окном в ответ ему улыбалось солнце. И никакого снега.

    - Я тебе, как Ленин когда в тюрьме в одиночке сидел, рассказывал, как он молоком между строк в книгах писал, а потом эти книги на волю передавал?
    Они подходили к центральной городской площади. Мальчик придерживал деда слева за руку. Правой рукой Михаил Игоревич упирался на обмотанный синей изолентой костыль.
    - И про «Потемкина», про восстание на флоте рассказывал? - удивился дед.
    - Конечно, ты что, забыл?..
    - И когда успел?!
    У памятника остановились. Замерли. Михаил Игоревич с трудом, крякнув, поклонился.
    - Вот он, наш Ленин. Каким  я его с детства помню. И что ты там болтаешь, не пойму?! НеЛенин. Вот он. Нет, надо было тебя ремнем. За книжки испорченные еще, поди, платить ваша эта библиотекарша заставит…
    - Я так и думал, что ты, как все. Не видишь.
    - Так что видеть?! Я памятник этот, во сне разбуди, посреди ночи опишу. Рука у Ленина за жилеткой, другая вытянута вперед в направлении центра, в кепке Ильич стоит, взгляд жжет…
    Дед говорил. Внук ещё по дороге приметил отколотый от тротуара кусок камня.
    -… Вам, молодым, что только не видится. Поколение такое ненормальное. Выдумываете всё, чего непонятно. Мы были другие, жили в реальности. Серьезно к жизни относились. К истории. К прошлому. Для нас лучше суровая правда…
    Валя ударил деда по голове куском бетона. Ударил в затылок. Михаил Игоревич сполз по костылю на колено. На затылке мгновенно вздулась сине-фиолетовая шишка.
    - Ехарный бабай, - прогудел дед, хватаясь за ушибленное место, - чё такое?..
    Испуганный (а вдруг ошибся?! Вдруг не подействует?!) Валя отошел от деда.
    «Только бы сработало!»
    - Деда?..
    - Валентин... Что это было? Меня кто-то по голове бац-трац…
    - Деда, ты?..
    Внук подошел к старику.
    - Вставай, - помог подняться.
    Дед встал, потер шишку:
    - Ёпс-трёпс… Крови хоть нет?..
    - Не-а…
    - Что это было-то, ты не?..
    «Заметил».
    Валя увидел, как дед уставился на памятник. Старика качнуло. Валя схватил его под плечо. Костыль громко упал на мраморные плиты.
    - Мама родная, - процедил дед и шмыгнул носом.
    - Ты видишь? - голос Вали, испуганный, почти девичий, - увидел?!
    Дед заплакал. Тихо. Он не плакал, со смерти жены Лилии, она умерла три года назад. А сейчас он плачет. Плачет, потому что он увидел. Он видит! Он прозрел!
    - Это… Это… Невозможно… Как?! Когда?! Почему никто?!
    Его затрясло, Валя испугался, что с дедушкой может что-то случиться, что-то плохое, инфаркт, он сильно прижал его к себе и сказал:
    - Всё будет хорошо, дедушка. Мы откроем всем глаза. Мы вернем Ленина. Не волнуйся, деда. Вернем, я обещаю. Я клянусь.
    - Как? - дед всхлипывал, начал икать.
    - Я знаю способ. Пойдем. Пойдем потихоньку, я всё тебе расскажу.
    Поднял костыль. Михаил Игоревич ещё раз посмотрел на памятник, который увидел впервые:
    - Сколько лет мы возлагали цветы этому… этому чудищу?! Сколько лет это стоит здесь, и мы не видим?! Сколько?! Оплевана история. Убиты все ценности. Всё, что дорого… На свалку. В утиль. В… В… Как?! Кто?! Кто это сделал?! Или что?.. Не понимаю… Поверить не могу… За что?!
    - Пойдем, деда, - Валя потянул старика, - я расскажу, что надо сделать. Что мы сделаем. Идем. Мы вернем людям Ленина. Настоящего Ленина. Вернем!
    Они ушли, медленно, не оборачиваясь, ушли. Оставив на  постаменте серую, бесформенную массу из углов, шипов и наростов. Чудовищный памятник неизвестных рук (рук ли?), творение пялился им вслед одиноким черным глазом. На солнце казалось, что глаз смотрит, что глаз видит. Всё видит. Не человеческий глаз.

    Через пять дней. 22 апреля в день рождения Владимира Ильича Ленина на площади перед памятником собралось более трехсот человек.
    Дед Михаил с внуком Валентином заготовили к этому дню больше пятисот «подарков», все их они собрали на стройке возле дома.
    - Историю нельзя коверкать. Историю нельзя извращать. Нельзя менять. Предавать. Забывать. Убивать… - Михаил Игоревич говорил это,  доставая из старого рюкзака первый «подарок», - история, какая бы она ни была, она всегда останется с нами. Она наша. Прошлое невозможно похоронить. Прошлым возможно только жить. Идти вперед и жить. А кто против, кому это не нравится, не по вкусу, что ж… - он взвесил в руке кусок истины, - тяжеленький. Что ж, камней, камней на всех хватит. Если и промахнешься, есть запас.
    И подмигнул внуку:
    - Как написал наш Серега Есенин:
    «Того, кто спас нас, больше нет.
    Его уж нет, а те, кто вживе,
    А те, кого оставил он,
    Страну в бушующем разливе
    Должны заковывать в бетон».
    Валя сказал:
    - Я нам на подмогу всех своих друзей позвал. Борька согласился.
    - Я тоже, - усмехнулся дед, - пришло время прозревать. Кто видит, тот побеждает! Тот победитель! Он никогда не упадет ни в какую яму и не наступит ни в какое дерьмо.
    - А вот и они, - Валентин снял с головы красную кепку и помахал ею группе мальчишек.
    - Ну, кто первый бросит камень?!

    Наверх


    Бутылка и бомба (Отрывки из писем бывшего заключенного в газету)


    На зоне его звали старожилом, или ещё наставником. Старик, рассказывают, родился в тюрьме, потому всегда отшучивался так: «Коль с рожденья в неволе, нечего мне на воле искать. Мне срок сам Господь Бог определил. А это наивысший судья. Кто посмеет его приговор отменить?» Вот и не выходил он из стен с колючкой всю свою жизнь. А старику давно уже перевалило за семьдесят. Седой был весь. И хоть на свободе не был ни разу, много, если не всё, про неё знал. Он даже, что в стране происходит, что в мире творится, знал. И с газетой его вроде никто не видел. Он и читал-то с горем пополам. К нему все новенькие за советом и помощью ходили. А кто и так просто поговорить да историю какую интересную послушать. Я от него эту историю и услыхал. Случайно. А как только отмотал свой срок, решил опубликовать её в какой-нибудь газетенке, вот и подвернулась ваша. Заранее благодарю за публикацию…
    …История эта свеженькая. Случилась она в нашем городе во время какой-то не то демонстрации, не то какого гуляния на центральной площади. Народу там, сами знаете, собирается всегда до кучи, вот и в тот день плюнуть было некуда, если только себе на ботинок. Среди гуляющих-выпивающих был парнишка лет так двадцати, с ним еще были кореша, но не в этом суть дела. Уже смеркалось, народ обожрался не на шутку, пьяный угар проник даже в стены близлежащих кварталов. И вот тот самый парниша сдуру или по наитию вдруг заорал, насколько хватило глотки: «Люди! На кого Бог пошлет!» И бросил вверх над собой и над всей толпой пустую стеклянную бутылку из-под пива. Бутылка долго выделывала сальто-мортале над головами горожан, а потом, на мгновенье застыв, шмякнулась на голову какого-то фраера в фирменном костюмчике. Тот, как потом рассказывали свидетели, даже не мяукнул. Схватился молча за голову и осел, как мешок, сами знаете, с чем. Народ когда спохватился, фраерок уже в жмурика сыграл. А из головы, прямо из самого темечка, торчала та самая бутылка. Она не разбилась даже, вошла всем горлышком и там осталась. Парнишка – тот, который кидал, сдался властям сам. Добровольно дал надеть на себя браслеты, хотя его бы, если по уму разобраться, никто никогда бы не сцапал. А он, малый, честным оказался и не лох-то был, как посмотреть, а сдался. Это потом все поняли, почему. Когда же его приговорили к восьми годам лишения свободы, за него никто не встал. А он, без балды, был башковитым и тянул в учебе на красный диплом, и нигде не был ранее засвечен. Чистым был, в общем. Заступился бы кто, срок, глядишь, и скосили. А так только матушка одна его покричала, поумоляла, а толку. Сына наголо - и на зону.
    Там он, не выдержав и года, повесился. Издевались над ним сильно и зеки, и офицеры службы безопасности. Не стало, короче, парня. Честный был он или гордый, но даже на амнистию бумагу не катал. А мамке на свиданках все время говорил: «Вину признаю. Знаю, виноват, должен пострадать. Вынести». А не вынес. И ведь сам не знал, почему вдруг швырнул бутылку над толпой, может, думал, что она на него прилетит?
    Вроде и истории конец, только старику нашему, наставнику, не давала она покоя. Говорит, что бредить ею стал, ночами не спал. Забрался этот случай с бутылкой к нему в душу, будто послание какое, что в море о спасении выбрасывают. А старик на старости в Бога уверовал и втихаря молиться начал. Услышал, рассказывал старик, меня Бог. Попал на зону земляк, который, узнав про наставника, взахлеб и задыхаясь, рассказал забойную «вещицу». Пару лет назад он входил в банду под крышей одного влиятельного в городе человека. Так вот эта гнида однажды решила неизвестно в каких целях взорвать центральную площадь во время народного гуляния. По задумке, он сам так захотел. Он принес самопальную бомбу  на площадь в сумке, видимо, кроме себя, никому не доверял, и в самый разгар веселья должен был завести механизм и, оставив сумку в самой гуще народу, скипнуть. Только бомбу не дала ему завести бутылка, которая упала ему на голову прямо с неба. Тысяча жизней была спасена. Сумка с взрывчаткой пропала, а может, её стражи порядка загребли и, чтобы не раздувать вокруг влиятельного лица шумиху, дело по-быстрому замяли.
    Перст Господень. Только тот, кого Бог избрал на миг своей рукой, только он не спасся. А может, и наоборот: спасся как раз - таки он. Одному только Богу известно. Наставник больше никогда не молился и поклялся рассказывать эту историю всем до конца своих дней. Он умер перед моим освобождением. И эту его миссию взял на себя я…
    …Спасибо вашей газете, что опубликовали. Пускай и в рубрике «Хотите - верьте, хотите - нет». Бог вам всем судья. А старику-наставнику и тому парнишке царствия небесного. Аминь…

    Наверх


    РАЗРЕЗ


    Нытик. Наиболее верное определение мужчины двадцать первого века. Буду говорить за тех мужчин, которых знаю. А знаю я немало мужчин. Их и мужчинами назвать нельзя. Наличие некоего органа в штанах ещё не гарантия мужественности, ведь так? Размер, как мы давно знаем, ничего не значит. Спрашиваю у подруг: «Встречали ли в жизни хоть одного мужчину с большой буквы?» И все, словно сговорившись, отвечали: «Ты что, дорогая, нет, конечно. Где сейчас такого найдешь?!»
    Замужние подружки рассказывают порой такое - волосы дыбом. Взять хотя бы разведенную Кристю: её бывший, когда уходил, то вместе с простынями, обои в гостиной снял и унес. «Они тебе всё равно не нравились», - прокомментировал он на прощание. А как они пылесос с мясорубкой делили… Кристина не верила ни глазам, ни ушам. Муж творил такое, что и вспоминать не хочется. Предложил пользоваться мясорубкой по очереди - неделю он, неделю… Она отдала ему мясорубку и пылесос, в придачу сломанный фен и блок вонючего мыла «Дуру».
    У каждой женщины есть куча таких примеров. Мужчины некоторые горланят, что это крайности, что женщины сами виноваты. Мол, «мы – затюканное мужское поколение - есть следствие войны. Безотцовщина. Нас мамки «кроили», когда отцы воевали. Мы - выращены под каблуком и подзатыльниками мам. Между юбкой и поварешкой. Нам свойственно подчинение женщине. Да и женщины в последние годы на женщин не похожи - если не мужиковатые лесбиянки, то воинствующие феминистки…»
    В общем, у наших мужчинок одни отмазки. Виноваты все - и мамы, и усатая соседка по лестничной площадке тетя Дуся, и кондукторша в автобусе, и… Виноваты все женщины, но только не он, мужик. Конечно, ведь он глава семьи, хозяин, носитель семени.
    Кричат, что место женщины на кухне. У домашнего очага. Готовить еду, стирать грязные носки, ждать мужа, как второго пришествия, снимать с его усталых ноженек ботинки, ублажать по мере его (его!) возможностей. Да если бы, дорогие мои мужчины, мы все так поступали, вам бы есть нечего было на той самой кухне, где должна хорониться супруга. Получка-то ваша сколько? Живет бедняжка Зоя, знакомая моя, на мужнину зарплату, так из долгов не вылезет, и с двумя ребятишками. А супруг её ещё каждую пятницу напиваться умудряется и жалуется, как домой на кухню завалится, на жизнь свою тяжкую. И плачет, уткнувшись в полинялый халат женушки, себя всё больше жалеет. Работягу.
    Я помогаю Зое, потому как могу, а Гришка её «на нет» изводится. Я его понимаю: у меня свое дело, с которого я в месяц имею по несколько тысяч долларов. Он работает крановщиком на стройке за 6000 рублей. Каждому своё. Я при нем уже и про деньги стараюсь не говорить, и на машине не приезжаю, и одеваюсь скромно. Но он все равно кипит.
    Бесится. А когда узнал, что все, что я имею, я сама себе сделала, ни под кого не ложась, так не поверил. Зоя рассказывала, что весь вечер Григорий метался по квартирке и шипел: «Не верю, все равно кому-то дала, машину такую за просто так не купишь». А «порше» свой я купила после удачной сделки с японской фирмой по пошиву автомобильных чехлов. Основная моя направленность - это пошив спецодежды. Есть ателье, шьем свадебные платья. Так что пробную партию чехлов мы сделали за две недели, нам даже не пришлось перестраивать станки. Японцам понравились наши качество и стиль. Через месяц я купила «пежо». Это была моя вторая личная машина.
    Чтобы не расстраивать мужа, Зоя не сказала, сколько стоит нижнее белье, которое я подарила ей на Восьмое марта. Мы ходили по бутикам, и ей приглянулся бюстгальтер с трусиками от «Valery», в общем, сумма была что-то около пяти тысяч рублей.
    Смеха ради или чтобы в очередной раз показать место на жердочке кое-каким (надеюсь, что не всем) мужчинам, расскажу, сколько стоят некоторые вещи на мне.
    Страсть как люблю мини-юбки с разрезом. Все дело в разрезе. Юбку украшает разрез, делает её более привлекательной, более ценной…
    Перед тем как сесть в машину, я видела мужчину лет тридцати пяти, он бежал на трамвай, в сером пуховике в каких-то нелепо-желтых, помятых брюках, в грязных ботинках. На бегу готовил мелочь и смотрел на меня так, словно во мне сосредоточились все его несчастья. Будто я причина его маленькой зарплаты, сексуальной неудовлетворенности, потных рук и мятых штанов. Вот это истинное лицо среднестатистического мужчины. Всем недовольный (а всё из-за баб), ни на что не способный (хорошо хоть жена маляр), мечтающий поиметь всех женщин и не могущий удовлетворить одну.
    Он бы прожег во мне дыру. Его явно задели мой вызывающе открытый наряд и ключи от «пежо» в руках. Но мужчина, о, это звучит гордо, только плюнул, попав себе на ботинок, заскочил в трамвай.
    Ну, теперь уже за рулем в машине я выбью чек вещам, что сейчас на мне, готовьтесь.
    Туфли от Marni - 12000 рублей. Колготки от Voque - 800 рублей, а собиралась надеть Jean-Paul Gaultier - у него гольфы стоят как минимум три с половиной тысячи. Едем дальше, трусики из шелка и кружев от Vannina Vesperini - 4650 р. Почти по своей цене в центральном универмаге. Любимая мини-юбка Diesel - четыре тысячи с копейками. Теперь топик от Gaetano Navarra, чистый хлопок, за восемь тысяч и… и, пожалуй, хватит.
    Скажете, вот сучка, носит трусы за десять тысяч в то время, как кругом нищета. Отвечу: у меня сумочка от Bruno Magli за 17 тысяч и тональный корректор-карандаш L’Oreal  Paris за четыре. Почему о голодающем народе должна заботиться я, а не президент? Не правительство? Я сделала себя сама. С четырнадцати лет шла к цели, добивалась её слезами и потом, где-то даже кровью, и всё сама. Сама. Никого не было поблизости, даже родителей, когда мне нужно было делать выбор - выбор, который стоил мне всего, жизни. Даже любимого человека не было рядом. Поэтому когда я слышу выражение: «Не подставишься, не поимеешь», я искренне улыбаюсь.
    Люди созданы, чтобы помогать. Без помощи друг другу мы бы прекратили свое существование.
    Вот я уже жалею, что обнародовала цену своих покупок. И на тысячу процентов уверена, что куча женщин сейчас назвала меня не иначе, как сукой. И это самое мягкое. Не мужчины обозлились на меня за вышеозвученный ценник, женщины. И я их в какой-то мере понимаю. Понимаю.
    Назвать меня феминисткой будет неправильно. Женщины в редких случаях феминистки. Феминизм - это мужчинам. Я люблю киношных мужчин. Тех, которых сделали женщины - стилисты, визажисты, сценаристы. Образ же настоящего мужчины, живого, соседа, бой-френда - собирательный. Я не встречала пока еще настоящего мужчину. Нытиков – до кучи.
    Они кричат, что матриархат приведет к концу света. И правильно, сколько можно говорить, точить лясы и сидеть, сложа руки. Пора действовать, вот только мужам нашим легче чесать языками. А знали бы вы, как мужчины любят этим заниматься! Они валят всё на нас, мол, мы такие трещотки, а сами? Я частенько слышу, как и о чем разговаривают мои рабочие в раздевалке или в цехе. Такого трепа, девочки, вы никогда не слышали. Думаете, они говорят о нас? Не тут-то было: либо о себе любимых, либо о сериалах. Видит Бог, когда я услышала, как трое мужиков, одному уже за пятьдесят, обсуждают молодежный мыльный сериал, о котором я даже и не слышала, мне стало жутко. Вот он, наш сильный пол. Потом я, конечно, рассмеялась и смеялась долго. Но в голове все ещё звучали слова: «Я тебе говорю, вот этот придурок Рахелио и был тем козлом, который поимел блондинку». А ещё говорят, что у блондинок ума нет. Это надо ещё разобраться, у кого что… Я, к слову, жгучая брюнетка.
    За окном дождь, а мне еще на интервью для журнала в другой конец города ехать. Мне за неделю продиктовали основные вопросы, там и была парочка закавык про мужчин. И я, как подобает любой себя уважающей женщине, завелась. Завожусь от одной искры, эта черта характера и помогала мне в кризисные моменты жизни. У меня даже и мысли не было когда-нибудь положиться на мужчину. Опереться на сильное плечо. Мне нравится загорелое с легкой волосатостью, в меру упругое тело мужчины. Порой меня привлекает взгляд мужских, по-собачьи печальных карих глаз. Временами заставляет задуматься та или иная мысль, высказанная знакомым мужчиной. Но всё это мозаично. Все разбито. Я уже молчу про истинно мужские качества. Смелость – осталась лишь у женщин. Храбрость – там же. Отвага, жертвенность, подвиг…
    Сколько знакомых мне женщин жертвуют собой, своей красотой, здоровьем, удовольствием, карьерой ради пьяницы мужа, который присосался и паразитирует. И живут они в парах перегара и в зловонии вонючих носков только ради детей, и стареют, и слово «оргазм» знают только из фильмов и книг. Вечно затюканные, вечно неудовлетворенные, самые прекрасные существа на земле. Женщины. И им не вырваться, потому что привыкли. Привыкли так жить, заботясь о сильнейших. Таща их на своих хрупко-сильных плечах к лучшей жизни. А мужик шары залил, поужинал крепко, посмотрел футбол и, свесив ножки на плечи жены, довольный, обстиранный и обглаженный айда в сладостный мир будущего. Будущего, где без женщины он полный ноль. Но зато сколько гонора: «Да, я мужик, глава угла. Я только фыркну, все подчиняются. В деда пошел, он, бывало, как бабке промеж глаз врежет…». Это хорошо, что некоторые женщины научились давать сдачи. Мужик, поднявший руку на женщину, может сразу надевать юбку и красить губы. Мы научились за столько лет говорить мужчинам «нет» и указывать им на свое место, что нас уже не остановить. Нас обвиняют, что кое-кто из нашего племени и на женщину не похож – так будьте мужчинами, тогда мы будем женщинами.
    Мне симпатичны мужественные лесбиянки и ангельские папочкины нимфетки. Использовать мужчин, доить - это не по мне. А честно, мужчина, если он и правда мужчина, должен понимать всё сам. Он никогда не обвинит жену, подругу, придя с работы усталый, что она не приготовила ему ужин. Он не будет на неё орать и махать руками, он возьмет и приготовит ужин сам. Она, его нежная, его прекрасная, тоже устала, она, в конце концов, женщина. Он не будет мелочиться и жадничать. Жадность - вот ещё чем грешат наши мужчины. И хочется уже самой перезанять, чтобы купить ему подарок к Восьмому марта. И хочется задаться вопросом, спросить, где этот разрез между мужским и женским? Между мужчиной и женщиной? С юбкой - тут всё понятно, а с полами? Все стороны обвиняют друг друга в том, что кругом правит унисекс, что бисексуальность берет верх, а гомосексуализм наивысший писк моды. А виноваты обе стороны, да и виноваты ли?.. Эволюция, конечно, здесь ни при чем, и перекладывать всю вину на мам, на женщин мужчинам должно быть совестно. Тем не менее во всех грехах и извращениях так называемый сильный пол винит пол слабый. «Не доглядела, разбаловала, разнежила. Вот и пожинай». А где, хочется спросить, были сильное плечо и кулак, когда росло новое поколение?..
    Разрез между полами лопнул по всему шву. Все обвиняют друг друга, потому что так легче. Свалил вину и живешь до нового столкновения дальше.
    Только это удел мужчин валить всю вину на чужие плечи. Не наш, девочки. Мы привыкли идти к светлому будущему сами и ещё тащить за собой диван с мужем и детьми. Не считая двух килограммов картошки и килограмма лука. Так? Тогда к чему биться? Продолжаем в том же духе в темпе вальса. Эта война не закончится никогда. Разрез - он может пойти дальше, и со временем так оно и будет. Появится новое поколение, а потом еще одно новое, и оно сотрет границы. И это будет правильно. Если не можем примириться сейчас, потом примирение будет невозможно. Границы сотрутся. Разрез исчезнет. Правда настанет тогда, как писал Вейнингер, когда из двух станет одно, из мужчины и женщины – третье, самосущее, что есть не мужчина, не женщина.
    Как вам такое решение вопроса? Вейнингер, говорят, познал психологию женщины и покончил с собой. Он, быть может, и прав был в чем-то, но я не верю в такое окончание.
    Мы создания Божьи, хотим мы этого или нет. «Мужчину и женщину сотворил их», - написано в книге Бытия. И боремся мы, по сути, за одно. За право быть. И никто никому не хочет дать поблажки. Потому что в этом и заключается жизнь. В борьбе. Войне...  
    Мужчины обвиняют нас. Мы – женщины - обвиняем их. Мужчин. Это время такое пришло. И оно скоро пройдет. Только бы набраться сил и не переступить границу дозволенного, не распороть.
    Подчиниться, сдаться, смириться, вот что нам нужно, девочки, чтобы потом, со временем, ударить новыми, свежими силами и победить.
    Мы же всегда знаем, что победа за нами. И они это знают, только продолжают по инерции вести борьбу, добровольно сдавшись нам в плен  уже давным-давно.
    Что ж, за проигравших! Завожу мотор и разворачиваю авто, выезжаю на полосу. И вижу, как из трамвая выходит тот самый мужчинка в сером пуховике и желтых помятых брюках, в руках у него тощий букет гвоздик. Но уверена, что его жена, когда он подарит его ей, будет сиять, как начищенный хрусталь в лучах солнца, и она будет готова сделать ради него всё. Пойти ради него, неказистого, со своими гвоздями на Голгофу. И назавтра у него будут выглаженные брюки, свежие носки и чистые ботинки.
    Улыбаясь, провожаю взглядом мужчину с гвоздиками и думаю, что на интервью я именно про это и расскажу. Поехали.

    Наверх


    КИЛЬКИН СУП (Ненужный человек)


    Иваныч и Римма

    Избавиться от человека легко. Для этого нужна всего лишь угловая шлифовальная машинка с обрезным диском по дереву. «Болгарка» попросту. А Иван Иваныч всегда любил простоту. Всю жизнь он жил просто и говорил просто, и… Простым, одним словом, был Иван Иваныч. Почему не Иванович?..  Опять-таки всё дело в простоте. Хотя и не всё гениальное просто…
    «К чему эта финдипуперность?! - любил говорить Иваныч, особенно после своего пятидесятилетия. - Простота - залог  открытости. Искренности. Она от Бога - простота».
    У Иваныча была жена.
    «Одна-единственная, любимая и неповторимая», - любил повторять, подвыпив, дед. А выпить он любил. И жена его Римма тоже любила опрокинуть рюмочку-другую, «шоб взбодриться». Так всегда приговаривала бабуля, прежде чем приложиться к «огненной воде».
    Они вместе прожили тридцать лет. «И в радости, и в горести, и в счастье, и в несчастье», - всегда констатировал дед. Он любил говорить штампами. Вся его жизнь была одним продолжительным (бесконечным) штампом. И Римма была штампом, и  жила, как это и полагается, по штампу. Штампом.
    Иван Иваныч с женой страсть как не любили фашистов. А ещё мануальных врачей, гречку без молока, Филю Киркорова, клизмы и  неправильных людей. Ненужных.
    Первым ненужным человеком они считали, конечно же, президента. Далее шли все президентские прихлебатели, депутаты городской Думы, мэр и... соседка на подселении Нина. Соседка из всего этого большого списка была самой из самых ненужных.
    Каждый божий день у четы Лужиных начинался с обсуждения ненужностей соседки Нины.
    Солнце ещё не успело пролезть в темный зал сквозь серые занавески, а в комнате шепотом, чтобы соседка чего не услышала, уже готовился заговор.
    Старики сидели за столом, перед ними лежали открытая тетрадь, ручка и футляры от очков.
    - Если бы тебя тогда не стукнул инсульт, я бы не переписала на неё вторую комнату, понятно тебе?.. Миллион раз уже говорила.
    - Так, Римма, кто же знал-то, что я через год поправлюсь?!
    - Через полтора, - поправила старуха и пододвинула тетрадь с еле разборчивыми каракулями к себе:
    - Что ты там написал, не пойму? На китайском, что ли?..
    Старик ворчит, подвигает тетрадь к себе, поправляет очки на переносице, долго смотрит на лист:
    - Чё такое? - подносит тетрадь к лицу, читает. - Ме… ме… шает, когда моется запол… запол… запол… пол… н…
    - За полночь, - подсказывает Рима, - всё понятно, написал чего, сам не разберешь. Ты пиши план действия. Как? Чем? Когда? Что потом?..
    - А что потом?.. Умрет, и комнаты наши станут.
    - Но мы же, дед, не из-за комнат. Ты что?..
    - Ну, и из-за комнат тоже.
    - Да ну тебя. Она сына твоего сблядовала окончательно. У неё одному четыре от какого-то хрена, так теперь и наш туда же. Он ведь семью из-за этой сучки оставит, вот из-за чего мы должны это сделать.
    - Так Илья, думаешь, это от него у неё пузень?!
    - Иван, ты если в чём не разбираешься, не суйся. Не лезь. Когда тебя три года назад парализовало, они уже стали шептаться. Он ночевать у нас останется, а по ночи к ней в комнату шасть. Я не слепая, не глухая. Наш Ильюха и уговорил меня вторую комнату ей отдать. Говорил: «У неё вон малыш, она, мол, молодая, ей жить надо и всякое такое». Вот и ютимся теперь с тобой в этой клетушке. А всё ты…
    - Так инсульт…
    - Вот теперь и думай, что делать. Нет, лучше бы ты не выкручивался.
    - Помер, что ли?..
    - Так семьдесят с гаком лет прожил.
    Старик швыряет тетрадь на стол, отворачивается к двери и начинает скрипеть вставными зубами.
    - Я с Ильей поговорю, - сквозь скрежет говорит Иван, - как это он собственных родителей из-за сучки предал.
    - Никто тебя не предал, дед, что ты мелешь?! Сами виноваты. Мне тогда за больницу платить надо было, бульон тебе куриный каждый день таскала, а это деньги. Илья предложил вторую комнату Нинке выкупить, она и выкупила. Я вроде сначала сопротивлялась, да подумала, на кой мне на старости две комнаты?! А ты взял и поправился, видно, бульон мой с настойкой на пользу тебе пошел.
    - Я бы и с килькиного супа поправился, - пробубнил дед.
    - Скоро так и будет. Как Илья сюда переедет. К ней. Килькиным супом и выживать будем. Денег нам тогда шиш. А она и женит его на себе, как пить дать, женит. Это же блудница. Она и сына нашего ненужным сделает. Вот тогда поглядим. Поглядим, поглядим, если вовремя чего не придумаем.
    - Прибить её к чертовой матери, и… всё.
    - Дед, а как прибить? Мы уже второй год гадаем, что да как. Толку…
    - Может, Илюху подговорим?
    - Ты чё, дед, в своем уме? Он же живет с ней.
    - Как?
    - Ты не слушаешь меня, что ли?! Спят они вместе, и беременна она от него. Скорей всего…
    - Батюшки, - старик схватился костлявыми руками за лысую голову, - да как же ты это допустила у себя под носом?!
    - А ты где был, старый?.. В больничке ссался под себя да вкусненькое ел, ась?..
    - Она же ненужная девка, у неё любовников поди куча. Она поэтому и комнату нашу вторую так быстро на себя переделала, спала, видать, с кем-то в жэке, с начальником небось. Ой ты, Господи. А ещё как по ночи в ванну залезет и шумит водой, плескается, спать не дает, мерзавка…
    - А как плиту в прошлый раз изговняла… - вставила бабка, - а трусы свои, когда сушит и врет нагло, что это сынка её, Игорька. Конечно, я же дура, я не различаю, где мужская передница, где женская...
    Старик закрывает лицо руками и тихо завывает.
    - Ты, дед, кончай, нытьем тут ничего не поделаешь. Ещё инсульт или чего хуже шарахнет. Кончай. Сына спасать надо.
    - И жилплощадь, - вытирает красные глаза Иван.
    - Себя, - выдыхает старая, - что ты там, Иваныч, говорил про «болгарку»?..

    Илья и Нина

    Они встретились второй раз вне дома.
    - Там на квартире такой запах, - сказал Илья.
    - Это запах старости, - сказала, слегка покраснев, Нина.
    Им было по тридцать лет. Илья жил гражданским браком в квартире жены Вики, что в сорока минутах езды на автобусе от дома родителей.
    У Нины от первой любви остался сын Игорь.
    Игорь первый привязался к Илье - спокойному, доброму, всегда улыбающемуся. Он и познакомил их, три года назад. Привел Илью за руку к ним в комнату и сказал, что Илья будет жить теперь с ними.
    - Помнишь, когда мы первый раз встретились у памятника, ты сказал что-то про запах?..
    Под ручку пара шла по оранжево-красной листве, и небо над ними было не по-осеннему синее, ни облачка.
    - Я сказал, что работал в больнице, там в некоторых палатах был такой же запах.
    - Твой отец – это из-за его болезни.
    - Старость вечно живет лекарствами. Таблетками только и выживает. К чему, не понимаю, такие мучения?..
    - Теперь этот запах и в комнате Игоря.
    - Я сегодня поговорю с ними.
    - И переедешь?..
    - Почему ты боишься их? Раньше, раньше ты не боялась.
    - Последнее время, Илюш, мне кажется…
    - У тебя будет мой ребенок, это их первый внук. Когда они узнают, они… они на руках тебя носить будут.
    - Ох, не знаю.
    - Да что с тобой?!
    Он притянул её к себе и посмотрел в глаза:
    - Ты необыкновенна. Невозможна.
    Поцелуй был недолгим, но на губах всё же остался вкус любимого человека.
    - Я люблю запах осени: запах дыма, горечь рябины, листья. Падающие листья, Илюш, пахнут слезами, не замечал?..
    - Я не настолько романтик. Стихи, конечно, писал, и про осень, только жизнь отбила охоту. Всю жизнь с родителями, где одна комната обязательно сдавалась… Я не понимал и не понимаю своих предков. Вроде и не жадные, а из-за денег… испортили мне всё детство. Всю жизнь делить с чужими ванну и кухню – не понимаю я их. Наверное, все мы в чем-то друг друга не понимаем.
    - Они это делали и ради тебя.
    - Детству не до денег и выгоды. Это участь взрослых. Так зачем портить детство своему ребенку? Вот и ты сейчас с Игорьком, а скоро родится наша прелесть, и… и…
    Теперь она взяла его за голову и поцеловала быстрым, обжигающе-запоминающимся поцелуем:
    - Ты хороший. И почему я раньше тебя не замечала?
    - Я тогда жил с Викой. Но только не в этой квартире. Она как болото. Не выберешься, если засосало. Потом батю парализовало, и мне пришлось навещать их чаще, на этой почве у нас с Викой и возникли разногласия.
    - Боже. Боже, ты сейчас сказал, как твой отец.
    - Штампом?..
    - Вы не похожи. Ты не должен даже…
    - Я всё понял, котик, буду стараться. Чесслово, обещаю.
    Они прошли до памятника. Они всегда так прогуливались - от памятника до конца парка и назад.
    - Вернуться с тобой, Нин?..
    - Мне кажется, что они всё знают. И что мы уже столько вместе, и про беременность мою, и что отец ты, и даже про то, что ты собираешься со дня на день переехать… Тетя Римма вчера опять ругалась за то, что поздно моюсь, и смотрела на меня так, что я всю ночь не спала, боялась. А Иван Иванович уже какой день не разговаривает со мной и с Игорьком. Ни здравствуй, ни… Так работа у меня сейчас до десяти. Магазин никак на зимнее время не переведут, всё из-за выручки. Разве я виновата?!
    - Я сегодня же поговорю с ними и завтра перееду. Вика вроде уже на всё забила. Вчера сказала, что ушла на сутки, а её сменщица звонила и сказала, что Вики и в помине на работе не было. Где ночевала, черт её знает.
    - Ты только вернись чуть позже меня.
    - Если ты хочешь.
    - Я, правда, напугана. Мне сны снятся страшные. Родители твои пугают меня, я за ребенка боюсь. Уже и Игорька с ними не оставляю. В садике сидит до семи, потом у Томки, подружки. Может, это всё из-за моего положения? Как токсикоз и прочее?.. Но только страшно мне в этих двух комнатах. Пусто как-то. И тетя Римма намекает, чтобы я…
    - Так комнаты эти твои, а на что там тетя Римма намекает, это её проблемы. Вот видишь, они и здесь хотят всё контролировать. Но уж дудки. Хватит. Достало просто.
    - Ты, Илья, обязательно должен переехать, иначе я с ума сойду, точно. Кто-то под дверь, где мы с Игорем спим, две восковые фигурки положил, одна похожа на меня, другая…
    - Ты, это, почему, почему ты мне сразу про это не рассказала?! Когда это было?!
    - Давно, тогда к ним ещё соседка Мальбина Спиридоновна ходила, я подумала, что это, может, она. У неё такие глаза, и вечно она всем недовольная, и всякие настои на травах знает…
    Нина сдерживала слезы из последних сил,  губы заметно дрожали. У Ильи по лицу забегали нервно желваки.
    - Хрень какая. Что ты сделала с-с-с этими куклами?..
    - Вытащила из них все иголки и сожгла. Я знаю, что это такое, только не знаю, правильно ли всё сделала? Там ведь какие-то заклинания говорятся.
    - Чушь какая. Я прибью этих старперов. Из ума выживших. Колдуны, бля.
    - Я тогда в церковь сходила, батюшке всё рассказала, вот и покрестились мы с Игорьком поэтому, всё легче под Богом.
    - Да и это тоже хрень, - психанул мужчина и прикусил кулак, - я не могу просто, что за бредятина.
    - Такое существует, Илюш. Только Бог…
    - Здесь не на Бога надеяться надо, Нина, не на Бога, на себя.
    - Они по ночам и рано утром у себя в комнате словно молитву или наговор какой читают. Долго, бывает, бубнят, часа два.
    - Кто? Родители?..
    Нина кивнула.
    - О дела, неуж правда крыша съехала?! Я не могу, вот жизнь пошла… Я, я… нет, я прямо сейчас с тобой пойду и разберусь с ними.
    - Нет, Илья, нет, ты можешь всё испортить.
    - Что всё? Всё уже испорчено давно, с детства ещё.
    - Они совсем возненавидят меня. Проклянут.
    - Я им прокляну. Хватит. Напроклинались. Себя прокляли, меня, теперь за тебя взялись. Посмотрим, посмотрим ещё, кто кого.
    - Не навреди.
    - Кому, им-то? Им навредишь, старости уже ничего навредить не может. Только она одна всем всё портит. Надо же, колдовать ещё вздумали, помешала ты им. Я им выселю, сами не рады будут. Тоже мне нужные люди нашлись.


    Иваныч, Римма, Илья, Нина, Игорёк
    «Килькин суп»

    За столом, который накрыли на кухне, сидели все жильцы квартиры № 43. Стол пришлось разложить, тетя Римма достала из своих закромов белоснежную скатерть в синий цветочек, Нина принесла бабушкин сервиз на шесть персон и рюмки для водки. Игорьку положили всё сразу, чтобы не отвлекал. И началось.
    - Ну, кто первый тост скажет, - спросил Илья, поднимая полную рюмку водки, - а, батя?..
    - Я-а-а, а что батя?! Что батя?! Я пью за то, что все мы тут собрались, значит, за то, что вместе все. Вот за что.
    - Прекрасно, батя. Выпили.
    Выпили все, кроме Нины.
    - Я морсик.
    Женщина налила себе разведенное водой облепиховое варенье.
    - И верно, - засмеялась Римма, - в твоем положении…
    - Всё нормально, мам, давай лучше ещё по одной, как говорится, и затрапезничаем.
    - Конечно, Люшка, как скажешь, давай, родимый, за новую семью я хочу выпить. Хочу выпить за невестку и за внука. За будущую внучку. Это же уже точно известно, что девочка?..
    - Точно мама, точно, на УЗИ дважды ходили.
    - А раньше ведь такого не было… Раньше по форме живота глядели.
    - Тост, ма.
    - У, какой ты вечно нетерпеливый, Илья, а в семейной жизни тебе терпение понадобится, да ещё как понадобится. Я вон терпела, терпела,  вытерпела. Папку твоего из могилы вытащила… а всё терпению благодаря.
    - Отлично, мать, давай только тост до ума доведи и на…
    - Не перебивай. Вот всегда он так. С малолетства. Ты гляди, Нин, может, ещё передумаешь замуж за него выходить, глянь, какой неспокойный.
    - С вами успокоишься. В могиле если что.
    - О, видишь. Тут праздник, а он про могилу вспомнил. Много, можно подумать, ты смертей переживал.
    - Что вы, тетя Римма, будет…
    - Я тебе уже не тетя, дорогая…
    - Мама, или тост, или я пью.
    - Хорошо, сынок.
    Старуха подняла высоко над головой рюмку и произнесла:
    - За вас, дети мои и внуки. Это будет мой первый внук, внучка, дай Бог ей…
    Римма залпом осушила рюмку и бросила рядом с собой.
    Бах-трах… Стекло бисером разлетелось по полу.
    - Бабушкин сервиз, - взвизгнула Нина.
    - Ма, ты что, уже перебрала?.. С утра, наверно, прикладывались, дед вон почти спит. Рюмку-то…
    - Ничего не случилось, Илюша, это ведь на счастье, да ведь, дочка?..
    Нина согласилась:
    - Только стекло надо прибрать, Игорёк может порезаться.
    - Я уберу.
    Илья ушел в комнату родителей, Игорёк поспешил следом.
    - Пускай похозяйничает. Он в детстве любил подметать, а мы пока с тобой дёрнем ещё по одной и закусим. Огуречки вон малосольные.
    - И я, - подал голос Иваныч, - вы все тут трещите без умолку, а не наливаете.
    - Ты, дед, глупости не говори, мы уже третью разлили.
    - А мне чё?
    - А у тебя, сам знаешь, рука в говне, - и Рима засмеялась, гулко, неприятно, - сейчас напьешься, и что я одна буду делать? Как действовать?..
    - Не напьюсь я, говорят тебе. Нинка, подтверди.
    - Я не знаю, Иван Иванович, вы сами себе хозяин.
    - Да, я хозяин, я всего здесь хозяин, даже твой хозяин, ясно?..
    Нина поднялась:
    - Я пойду, посмотрю, где мальчики пропали.
    - Да там они, у нас, веник ищут. Сядь. А ты, старый, будешь язык распускать, по лбу получишь. Хозяин тоже нашелся. У Нины, между прочим, две комнаты.
    - У-у, бля-а, - прогудел старик, заглатывая водку прямо из бутылки.
    - И когда они поженятся, вся трехкомнатная её будет, а ты, старый, отправишься в могилу.
    - А ты не… не отправишься, что ли?..
    - И я отправлюсь, не переживай.
    - У-у, бля-а…
    - И не пей водку из горла, твоего Бога мать.
    - Ты мою мать не трогай, Римка. Она получше твоей была.
    - Ах ты, сучок старый, совсем, что ли, сбрендил, мать мою трогать. Твоя ведьма моей матери и в подметки не годилась.
    - Твоя не ведьма, а то…
    - Да я тебе, сучаре, последние волоса пообрываю за семью свою, только тронь, я тебя в могилку-то загоню за мать свою. Не тебе с твоим поганым языком о ней говорить. Понял, старый?!
    - Ненужным человеком твоя мать была. Ненужной. Неправильной, и тебя такую же родила…
    - Ненужной?! Не-нуж-ной?! Да ты, козел сраный… Ненужный. Ты кому нужный, сволочина зассанная…
    Римма вскочила и бросилась на мужа. Нина закричала:
    - Илья!
    Старики упали на пол, на разбитое стекло, вцепившись в горло друг другу.
    - Илья!
    Муж появился с тетрадкой.
    - Разними их, - воскликнула женщина.
    - Посмотри, на, - тихо ответил мужчина, протягивая ей потрепанную тетрадь.
    Игорек стоял на пороге и с удивлением смотрел на борющихся на полу Лужиных. Старики хрипели, выкрикивали что-то, оставляли на линолеуме, когда-то розовом, а теперь уже пожелтевшем капельки крови.
    - Я не могу всего разобрать, так написано коряво, - пролистывая лист за листом, говорила Нина, - про яд поняла, мышиный яд, про «болгарку». Это же пила такая?.. И что они, твои родители, меня блядью считали. Ненужным человеком… И что в феврале из-за них Игорек попал в больницу, они специально открывали окна, когда  меня не было дома, а он был босиком и… Что, что это, Илья? Это их дневник? Их записная книжка?.. Режим дня?..
    - Ага, это план действия. Они с ума сошли. Они давно уже с ума сошли, ты стала последней каплей. Психи. Старые маразматики. Старые, больные, ненормальные психи. Ненужные… Слышите?! - закричал мужчина. - Ненужные! Вы ненужные люди!!! Ненужные!..
    Старики на полу на мгновенье застыли, обнявшись, но вот еще мгновенье, и они снова вертятся и барахтаются под столом, словно выброшенные на берег рыбы.
    - Пойдем отсюда, Нина, - тише продолжил Илья, - оставим их.
    - Но…
    - Пойдем, пойдем.
    - Вот так вот всё оставим?..
    - Да, всё оставим и пойдем отсюда.
    - И с ними ничего не решим?..
    - Не сейчас, они сами всё решат. Без нас…
    - Думаешь, я, я это…
    - Скорей, Нин, мы с Егоркой почти готовы…
    - Я, мне, я возьму с плиты Игорьку суп, а то голодный целый день?..
    - Какой суп? Килькин?..
    - Что?.. Почему?..
    - Это так ещё бабушка моя называла суп из консервированной кильки. Килькин суп. Дешево и сердито. Мать только его и могла готовить.
    - Не знаю, может быть...
    - В мусорном ведре я видел три пустые консервные банки.
    - Значит, килькин.
    - Пойдем лучше в ресторан, почему бы нет?! Пойдем, поедим что-нибудь хорошее. Вкусное… Деликатесы. Оставь суп старикам. Мы их здесь на какое-то время закроем. Запрем. Проголодаются на ночь… Пожрут. Пускай разберутся, за жизнь подумают, как дальше, что дальше… Пойдем. Одевайтесь.
    Иваныч с женой ещё долго катались по полу, мараясь в пыли и собственной крови. Они так выдохлись, что не могли разговаривать, молча сидели на полу и хрипели, стараясь не попадать в такт друг другу.
    На плите остывала полная кастрюля килькиного супа.
    Килька каспийская консервированная, можно в томате, стоила копейки и была самым любимым блюдом стариков. Добавить картошечки, лучка чуток, если есть, лавровый лист, и килькин суп готов - объедение для всей семьи. А кому не по душе, остается голодным.
    Старики отчего-то знали, что кухонная дверь откроется только тогда, когда в кастрюле с супом будет пусто, ну или хотя бы половина. Догадывались.
    Смотрели на кастрюлю, на окровавленный пол, снова на кастрюлю, на стол и снова на кастрюлю… и никак не могли решиться… На кастрюлю, на пол…
    Только время берет своё…
    Ужин затянулся. Илья и Нина не вспоминали об инциденте дома. Они заказали самые дорогие блюда и две бутылки хорошего белого вина. Они смеялись и строили планы. Они признавались в любви и пили на брудершафт. Игорь около часу ночи уснул. В три они приехали домой на такси. У них была ещё целая бутылка вина и куча еды из ресторана. На кухню они не заглядывали. Зачем?..
    Под утро Нина услышала какой-то шум, он её разбудил. Шум, похожий на бряканье ложек о тарелку. Осторожно выбравшись из объятий Ильи, она подкралась к кухонной двери и прислушалась. За запертой на два оборота дверью было тихо. Мертвая тишина.
    «Как в могиле», - подумала женщина, возвращаясь в постель. Устроившись под горячим боком мужчины, Нина закрыла глаза и чему-то улыбнулась. Сама себе. Её мама тоже готовила, когда не было денег, такой суп, только называла его не килькин, а Нинкин. За это Нина всю жизнь его и любила. Суп. Её суп.

    Наверх


    КИРПИЧИ


    Здравствуй, мой любимый и единственный внучок.
    Пишет тебе твоя слепая бабушка. Уже глазки мои не видят ничего совсем. Всё будто пелена. Боюсь, ослепну уже совсем скоро и не увижу ни тебя, ни солнышка. Доктор из поселковой больницы говорила, что это катаракта у меня. Говорила, помутнение хрусталика. Бог его знает, чего это там за хрусталик. Только вот буквы совсем не вижу, пишу мимо строчки порой, ты уж, любимый мой внучек, прости свою бабку. А что долго не писала тебе, так всё подробненько расскажу сейчас. Вот надо было так случиться, что судьба развела нас по разные стороны Земли. У тебя там и зимы-то нет, а у нас нынче была суровая зима. Да и весна пришла только в конце апреля. Лето каким будет, Бог его знает. Посадила только три грядки картошки, сил не было, проболела всю зиму, до сих пор не отошла. Нет-нет, а бывает, так кости выкручивает – караул кричи. Сделала, как баба Зина говорила, настой на спирту, вроде обезболивает. Тихо-тихо хожу - до почты, огород поливаю, до соседей и на лавочку. Старая твоя бабушка стала, уже себя в зеркале не узнает. Присмотрюсь, бывает, одним глазом, а в зеркале словно не я. Смерть уже стоит. Поджидает. Перекрещусь и на фотки, в молодости когда, не смотрю, попрятала все. Зачем? Прошлое не возвратить, а душеньку теребить - и без того вся истрепана.  С юности ещё. И вот ещё это несчастье, которое со мной приключилось. И не поможет никто, и самой не побороться. Кулаки и локти кусаю, плачу – все глазки уж выплакала, а толку. Соседям рассказывала, бедой делилась, помощи просила – ничего и никто. Баба Зина, правда, старалась помочь, подруга как-никак,  за что ей спасибо и дай Бог здоровья. Тоже уже ни зги не видит, и ходит ногу волочит, с клюкой ходит.
    Был бы ты, внучек, рядом, такого бы, конечно же,  не случилось. Так ты далече. И не вздумай думать, что я тебя виню. Каждый строит свою жизнь сам. Ты молодец – выучился, устроился, а что далеко так от бабули, так ничьей здесь вины нет. Каждому своё. Здесь на поселке молодежи почти нет. Васька-дурачок, Софьи Михайловны, учительницы твоей внук, и Семеновские двойняшки. Остальные - старики, которым нет места в городе. А вам, молодым, нет места подле старости. Привыкнете ещё. Свыкнетесь с её ожиданием кончины. Ни к чему это. Взрослые поселка – несчастные, загубленные души. Пьяницы и не устроившие свои жизни люди. Ты должен помнить дядю Колю, тетю Валю, Федора Ивановича… Это ведь мертвые души. Никому не нужные, потерянные. Что ни судьба, то боль и разочарование, слезы и невозвращение. Живут в ожидании. Стареют. Исчезают. Становятся тенями. Такими, что и зрячий, если приглядится, с трудом разберет, кто это перед ним - Витька Мельник или Катерина Поповская?..
    А есть у нас тут Ирод, ну сущий Ирод, который наживается на этом, на несчастных, безвольных и безответных, использует в своих целях, сатана проклятый. И ведь все знают, какой это черный человек, а пожаловаться некому. Вроде года два назад на него в городскую газету жалобу писали, не помогло. Он после этого письма ещё хуже сделался, всех дворников и слесарей жэковских премии на полгода, а кого и на год лишил. Хозяин адский. Ты его, внучек, не захватил. Это Валерий Павлович Каторга – начальник поселкового жэка. Контора-то у нас, прости Господи, пять дворников, два слесаря с Лёней-плотником и инженер-электрик. Так мучает начальник их, дьявол бы постеснялся. Говорят, Каторга (ему в поселке дали кличку Боров - толстенный,  одна морда чего стоит) раньше работал на зоне строгого режима, так от него там все зэки вешались. Порой в прямом смысле этого слова – вешались. На него после одного такого инцидента дело уголовное завели, а за неимением достаточных доказательств, улик, или что там у них?.. уволили по собственному желанию. Он и пробрался через старые знакомства, «по головам» и «трупам» к нам в начальники жэка. И началась «сладкая» жизнь у поселковцев. Меня, старуху, и вообще стариков он вроде и не замечает, не здоровается даже, хотя и знает нас всех по фамилиям. На наши жалобы – у кого крыша протекает, у кого с сантехникой неполадки… отвечает всегда одинаково: «В ваши годы стыдно желать благоустройства. Отжили. И будет с вас». Всегда так, и не словечка более. Продает квартиры бичей и пьяниц, выселяя их в барак, где раньше баня была, помнишь? Обменивает, скупает… творит, что хочет, и никакой управы. И вот беда коснулась и меня.
    К этому времени Боров у многих стариков отобрал огороды, гаражи, стайки… За ненадобностью, мол. Всё равно не пользуетесь. А я, сам знаешь, свой огородик держу аккуратным, ухоженным. Год назад, по теплу, с Васькой-дурачком вытащили из стайки дедовский кирпич. Всего насчитали сто два кирпича. Дед твой сам их лепил – в формы заливал, сам обжигал, много лет назад, когда на кирпичном заводе работал. Теперь завода и в помине нет, только труба одна памятником российской расхлябанности над поселком торчит. И деда уже двадцать лет как нет, а кирпичи… Дедовские кирпичи… Мы с ним тогда на двух садовых тележках привезли. Дед сказал тогда: «Мать, будем строить забор – хороший, прочный, чтобы за этим забором всегда могли укрыться и цветы с деревьями, и человек с добрым сердцем и чистыми руками». Твой дед был справедливым. Его честности не было предела. Такие люди долго не живут. И кирпичи я решилась достать, чтобы в память о дедушке выложить цветочную клумбу и посадить на ней его любимые ромашки. Дед твой любил ромашки, потому что они похожи на солнце, и подсолнухи он любил. Мы их всегда вокруг забора высаживали. Не раз тебе попадало от меня, когда ты играл в подсолнухах, не забыл? Ты обижался тогда, не разговаривал со мной. Ох уж эти прошлые деньки. Я тогда еще видела, могла различать цвета, лица, читать. Теперь с лупой читаю до рези в глазах. И пишу так же. Пишу по несколько дней, недель. Месяцами. Месяц за месяцем. Потому и шлю тебе одно письмо в год. Пишу уж так, не могу быстрей. А как заболею, так не могу ни руки поднять, ни глаза открыть. Вслепую ищу лекарства, вслепую хожу по квартире, вслепую готовлю, вслепую ем…
    Зимы тяжелые, холодные, болезненные, потому с солнышком по теплу и оживаю. И попросила Ваську помочь с дедушкиным кирпичом. Вытащили мы их на солнце, все сто два кирпичика, сложили у стайки между ранеткой и облепихой и порешили на неделе клумбу собрать. Я цемент-то сама разведу, а вот клумбу поможет выложить Васька – за литр бражки и блок папирос. Накрыли кирпичины клеенкой, и в огород я заглянула только через два дня - дожди шли, и кости ныли.
    Кирпичей не было. Клеенка была, а кирпичика ни одного. Не сразу я заметила, что замок на калитке покоцаный, будто его чем-то поддевали, срывали. Сперва подумала на Ваську-дурочка. У, шельмец, сейчас заявлюсь к нему и устрою взбучку, пока весь кирпич назад не вернет, не сложит. Думаю, уж я его за чуб потаскаю, возьму Зинину клюку и так по его хребтине пройдусь, месяц с постели не встанет. А потом иду, догоняет меня Василек – плачет навзрыд, за руки меня хватает. Прощения просит. Говорит, что разболтал на поселке, что баба Варя бражки ему с папиросами за клумбу подгонит, вот и пронюхал Боров жэковский про кирпичи. Нанял двух бичей они, и стащили все кирпичи из огорода. Теперь плачет и пускает слюни Вася, этим кирпичом мусорные контейнеры возле дома Каторги обложили. Побелили уже. Белила разноцветные.
    Хотелось, внучек, надавать дурачку подзатыльников, да сдержалась. Приберегла для Борова. Во мне закипело, что давно погасло, – это чувство мести. Возмездие. Ненависть обуяла, придала силы. Я не шла, я бежала, оставив Васю далеко позади. Я и видела лучше, и слышала…
    Кирпичи деда красной кладкой стояли перед заплывающими катарактой глазами, и я, словно бык на красное, спешила застать Борова на работе. Думала, разоблачи его перед всеми, он послушается, признается и вернет дедушкин кирпич. Думала…
    Внук, если бы ты был рядом, не потому пишу, чтобы как-то обидеть тебя, уколоть. Просто пишу вот это тебе, и слезы капают на лист бумаги. Видишь, эти подтеки чернил? Это место, куда упали мои горячие слезы. Слезы – вот единственное утешение старости. Беспомощности. Слезы и ещё капли корвалола или валерьянки. Воспоминания тяжелы, как крест. И вспоминаешь-то всё больше плохое да ненужное. Хорошее на бумагу тяжелей выплескивать. О плохом всегда легче писать. Плохое – это наша жизнь, уж поверь мне, внучек. Хорошее – мгновенно. Почти незаметно. Плохое же сидит в тебе занозой, будущим.
    Когда я встала лицом к лицу с вором и негодяем Боровом, сроду не называла никого кличками, а ему так и сказала: «Если ты, жирный боров, не вернешь мои кирпичи до захода солнца, я засажу тебя за решетку». Он рассмеялся и ответил все той же избитой фразой: «В ваши годы стыдно желать благоустройства. Отжили. И будет с вас». Потом отвернулся и пошел к столу. В открытую дверь заглядывали отдыхающие дворники.
    - Это кирпичи моего покойного мужа, - продолжила я уже спокойней, - это память. Я собиралась отдать дань мертвому мужу, сделать клумбу.
    - К чему, бабуся, мертвому клумба? Ты, похоже, с ума под старость лет сошла. Или Альцгеймера схватила? Тебе эти кирпичи были ни к чему, а я благоустроил поселок. Людям, твоим соседям, тебе помог. Как в Библии написано: ближнему надо помогать. А ты заныкала под старость лет ворованные с завода кирпичи, и рада-радешенька. В могилу себе их заберешь? Или гроб кирпичный захотела? Я, между прочим, имею полное право конфисковать поселковую собственность. Кирпичи с завода? С завода. В поселке основной управляющий орган жэк? Жэк. Кто латает крыши и делает ремонт подъездов? То-то, дорогая моя. Скажи спасибо, что бумагу на тебя никакую не накатал – опозорилась бы на старости лет. А ведь могу тебя куда надо определить. В дурдом, например. Ни детей, ни плетей, один внук у черта на куличках, она тут ещё права качает. Ишь ты, за ворованными кирпичами пришла. Надо бы на квартирку к тебе заглянуть, там, поди, всё краденое.
    У меня, внук, сердце оборвалось. Я заплакала, чего не простила себе. Ну не сдержалась. Слезы сами по себе вдруг потекли.
    - Я не воровка, и муж мой был честным в отличие от тебя. Это его кирпичи. Мы прожили всю жизнь, не украв, не солгав…
    - Да что ты?! Я тебе ещё за Борова не сказал. Завтра же напишу заявление за оскорбление. Публичное оскорбление личности – все в жэке подпишутся, что слышали, посмотрим тогда, как ты запоешь. Тебе как штраф на всю твою пенсию впаяют, поговоришь потом, забудешь, как саму зовут. А уж про Борова тем более.
    И я, внучек, попросила у него прощения.
    Он велел сделать это перед всеми работникам ЖЭКа. Созвал их, сам довольно развалился в кресле, и я извинилась ровно сто два раза.
    Когда все разошлись, я попросила вернуть хотя бы один кирпич.
    Боров рассмеялся:
    - Иди отсюда. И забудь про кирпичи. Ты ничем не докажешь, что они твои. Поэтому расслабься. Ты в могиле уже обеими ногами, а всё туда же - за правду борешься. Давай, мне некогда, и забудь дорогу сюда. Как бы не пришлось меры принимать.
    И он снова заржал, как конь.
    Я шла, как оплеванная, поднялись давление, температура, меня стало трясти, и я еле переставляла ноги. Дома легла на пол и зарыдала. Я предала деда. Я не могла поднять глаза и посмотреть ему в лицо – он смотрел на меня со старой фотографии на стене, и я знала, что было в его взгляде.
    Не защитила. Не уберегла. А память – это главное в жизни.
    Искала помощи весь месяц, никто не хотел и слушать. Только Зина пошла и разбила стекло в усадьбе Борова. Долго с ним ругалась, он орал, что засудит её, требовал денег за стекло. Порывался ударить, но на глазах собравшихся на «представление» поселковых зевак не смог. Баба Зина ведь бывший секретарь в нарсуде, и кто знает, какие у неё остались связи. Она пообещала, что заплатит за стекло, когда кирпичи вернутся на свое законное место.
    - Я - это закон, - был ответ.
    Зина приходила успокаивать меня каждый вечер. Мы пили с ней чай и травяные настойки и думали, думали, думали.
    А кирпичи деда покрывались коркой мусора и прочим хламом и срамом. Через неделю кто-то черной краской написал на них слово из трех букв и проиллюстрировал его. Мне было больно ходить мимо этого мусорного контейнера. К Зине приехали внук с внучкой, и она забыла на время про меня и мою беду. Я жаждала справедливости, ждала и от безысходности молилась. Мы всегда обращаемся к Богу, когда нам плохо, такой уж он – человек. Я молилась и обращалась к деду. Просила помочь.
    И, внук, я нашла решение, не понимаю, почему оно ко мне  не пришло месяц назад, когда я еще более ли менее видела. Держись, любимый мой, ты сейчас упадешь.
    Каждую ночь, сто две ночи подряд, твоя восьмидесятипятилетняя бабка, где-то, наверное, все-таки сумасшедшая, отбивала по кирпичу и уносила с собой.
    Часа в три ночи, еле-еле передвигая артритные ноги, слепая старуха ковыляла, если не ползла, до злосчастной мусорки, где костлявыми, в шишках от отложенных солей, пальцами отдирала кирпич. Прижимала его к груди. К сердцу. Возвращалась. Уходила в три, приходила в пять. Бывали ночи, когда идти не было никаких сил, когда легкие вот-вот и загорятся, и меня ударит инфаркт, тогда я просила о помощи деда. И он, не поверишь, помогал. Приходил. Я чувствовала, как он шел рядом, придерживая за локоть, придавая силы, забирая усталость. Он верил в меня. Верил в правое дело. На пятьдесят шестую ночь меня караулили у контейнера. Я притаилась – шел дождь. Незнакомый силуэт был с зонтом. Прошло очень много времени, тень топталась на месте. Ждала. Сказав себе «будь, что будет», выхожу из укрытия и медленно шаркаю к цели. И слышу:
    - Баба Варя, это внук бабы Зины, я пришел помочь.
    У меня как с сердца камень.
    - Спасибо, внучек, - потрепала я его за руку, - только это моё дело. Ступай. Передай бабушке мой горячий привет и скажи, чтобы напоила тебя чаем с малиной, ночь вон какая холодная, дождь, ступай, я уж как-нибудь сама. У меня есть помощник.
    - Да? Где он? Кто?..
    - Он рядом. Всегда рядом.
    Мне стало тепло в той мокрой, холодной ночи, стало жарко от осознания того, что все-таки не все потеряно. Боровы не победят никогда, ни за что, как бы их не становилось с каждым годом больше, как бы они не напирали и не давили - им не сломить. Не победить. Победа на противоположной Боровам стороне. На нашей стороне. И я даже не чихнула, не кашлянула ни разу, вернувшись насквозь промокшая домой. Что меня грело, думаю, ты понимаешь. Знаешь!
    Боров, когда заметил пропажу кирпичей, наведывался ко мне в огород, домой приходил с рабочими. Но не нашел ни кирпичика, ни красной крошечки. С его умом-то, Господи прости.
    Когда от кирпичного забора осталась ополовиненная стена из двадцати камней, за Боровом приехали на милицейской машине. Его увезли в наручниках люди в гражданском. Поговаривали, из ОБЭПа приезжали. Заворовался, мол, о махинациях его наконец узнали, следили, говорят, давно за ним. Больше о Борове в поселке не слышали. Через две недели в поселке был новый начальник жэка.
    Я продолжала ночами таскать кирпичи и верить в справедливость.
    Когда последний кирпич исчез с мусорки, я почувствовала, как моя душа запела. Запела в унисон голосу дедушкиной души. Души - они ведь не умирают. Души - они вечны и всегда рядом друг с другом. Любящие души не разлучат ни смерти, ни вечность. Главное, внучек, верить. И быть честным перед собой, перед людьми - какие бы они ни были, перед небом - где Бог…
    Доктор, позавчера была на приеме, не может поверить, что у меня больше нет катаракты. Я вижу - не так хорошо, как в молодости, но вижу. Намного лучше, чем полгода назад, когда начала писать тебе это письмо, вижу.
    Куда делась пленка с глаз, не знаю, и думу не думаю. Так должно быть. Всё, что ни делается - к лучшему. Хотя кое-какие подозрения на этот счет имеются.
    Сейчас допишу тебе письмо и пойду, помогу с письмом бабе Зине.
    Надеюсь, ты соберешься ко мне на следующий год, я буду тебя ждать. На месяц, на пару неделек…
    Пиши письма, теперь ответ не заставит себя долго ждать. Я совершаю каждый день прогулки. Особенно на рассвете и на закате. Солнце, его лучи, они ведь лечат. Солнце - СВЕТИТ. И люди тоже СВЕТЯТ! И свет их подобен солнцу! Это свет чистоты. Истины. Божественный…
    СВЕТИ, любимый мой и единственный.
    Крепко, насколько могу, обнимаю тебя.
    Целую в уста триста, а в щечку без счету, твоя бабушка.

    Да, тебе интересно, куда подевались дедушкины кирпичи? Почему Боров не нашел их? Так приезжай скорей, и когда пойдешь по нашей улочке к дому навстречу солнцу - посмотри на дорожку в цветах, там ромашки и подсолнухи, и всё поймешь. Жду!

    Наверх


    ТОНИ, АТЛАНТИДА!


    - Что ты там увидел? - спросила жена, - смотришь, не моргнешь даже?!
    - Репродукция, - прошептал еле слышно мужчина, - почему я раньше её не видел?.. Эта картина…
    - Да что там такое?! - женщина в два шага оказалась возле мужа, - дай взглянуть, - и резко развернула его.
    - Нин! - мужчина оттолкнул её.
    - Ты что, Ген?! - выкрикнула она, привлекая внимание и без того любопытного продавца, - я только взгляну!
    - Я-а… Это просто так странно как-то. Словно окунуться в детство, вернуться… Будто бы я там уже был. Раньше когда-то, в детстве…
    - Что ты?.. О чём?.. Дай посмотрю, что там такое. Ты как ненормальный…
    Мужчина протянул женщине альбом, открытый на 40-й странице. В магазине «Букинист на Крупской», кроме них и продавца, никого не было. Книги пылились в огромных, до потолка, стеллажах, и весь этот серо-мрачный интерьер разбавляли нелепо разноцветные занавески на окнах и стенах.
    - И что здесь?
    - Вот эта, - он ткнул на  безымянную репродукцию в нежно-голубых и сине-зеленых тонах, - превосходно, не правда?! Само очарование. Так глубоко, волнительно…
    - Ну, не знаю. Сюр какой-то, что-то вроде морской волны, только волны, как лианы, что ли, и в них запуталось что-то или кто-то… Ничего удивительного, Гена, я здесь не вижу, извини. Мазня, как и эта картина.
    Он вырвал у неё альбом.
    - Эй! Ты поцарапал меня!
    - Поделом. Не понимаешь ничего, не лезь. Критик, тоже мне, выискался.
    - Я просто…
    - Ты просто нашла свою Бронте? Или что ты там искала?..
    - Нет пока…
    - Так ищи! И не лезь ко мне. Пожалуйста.
    - Ты сбрендил. Как пить дать, сбрендил! - громко стуча каблуками, она направилась в конец магазина, где на стеллаже весело объявление, написанное от руки красным фломастером: «Вся женская классика по 50 рублей», и мельче: «Журналы «Бурда» и «Лиза» в подарок каждому купившему две книги».
    Геннадий остался стоять с альбомом репродукций под желтым плафоном древней люстры с открытым ртом и с одной мыслью, которая через  пару секунд превратилась в мечту. Мечту всей его жизни.

    Продавец в «Букинисте на Крупской» дал адрес бывшего владельца альбома:
    - У него нет домашнего телефона, поэтому передайте ему, что он может прийти за своими процентами. Книга, правда, недорогая…
    - А вы не знаете, есть еще у вас вот такая репродукция?
    - Нет, скорей всего нет.
    - Вы хорошо посмотрели?.. - Геннадий в очередной раз показал продавцу картину.
    - У нас книг подобного характера, с картинами, штук пять. Не больше.
    - И вы не подскажете…
    - Нет.
    - Может, знаете название?
    - Нет.
    - Автора?..
    - Нет.
    - Или…
    - Спасибо за покупку.

    Николай Николаевич, бывший владелец альбома, жил в собственном доме у церкви Святой Троицы. Геннадий подошел к дому в 17:20 и проходил вокруг него, никак не решаясь позвонить, до 18:45. В одном из окон зажегся свет, словно поздоровавшись с быстро наступившими сумерками, и мужчина решился.
    «Свет в окне как сигнал к действию».
    В 18:47 он нажал на кнопку звонка, а в 18:50 негромко постучал в калитку. Свет зажегся на застекленной веранде. Геннадий произнес про себя: «Только бы  он знал, только бы он знал».
    - Кто там?! - сухой, глубокий голос.
    Из дома вышел старик в вязаной шапке, худой и горбатый.
    - Я к вам из букиниста, магазина, что на улице Крупской, - ответил Геннадий, - я купил вашу книгу. Альбом…
    - И?..
    - И… и мне хотелось спросить кое-что. Может, может, вы знаете…
    - Что я знаю?
    - Это про одну картину. В альбоме…
    - Картину?..
    - Мне очень нужно, не поверите, но мне необходимо знать… Хоть что-нибудь про неё. Про картину.
    - Калитка не заперта, - был ответ.
    Мужчина осторожно повернул ручку.
    - Они вам мои деньги не передали?..
    - Нет. Вам нужно самим…
    - Ну, всё не слава Богу. Хожу еле-еле, а туда ехать надо, ещё с пересадкой…
    Геннадий прикрыл за собой на удивление бесшумную калитку.
    - Я принес альбом с собой.
    - Хорошо, но лучше бы вы принесли мои деньги. Пойдемте в дом, на улице  мои кости поют вместе с ветром – кто громче. Артрит - это не болезнь, это сама жизнь. Где всё ноет и выламывает… И нет спасенья.
    В доме разместились на кухне. Николай Николаевич выпил согласно расписанию и рецептам таблетки и налил чай:
    - Он с бальзамом, - говорил, тяжело дыша, старик, - вам должно понравиться. Мне моя бывшая по выходным приносит. Хоть и не живем уже двадцать лет, а не забывает. Сейчас у вас, у молодых, другая любовь. Не такая, как была у нас. Отношения не на том вы строите. Не на том.
    Геннадий послушно кивал, нетерпеливо терзая альбом в руках.
    - Этот альбом неизвестных художников стал первой ласточкой в нашем разводе, - продолжал старик, - неизвестное должно оставаться неизвестным, теперь я так думаю. Теперь, а не тогда. Всё, что неизвестно – неизвестно по какой-то причине. Это как табу. Как запретный плод. Неизвестное – страшно. Всегда страшно, опасно. И неизвестные авторы не исключения. Это могилы неизвестных творцов, солдат, и ни к чему раскапывать их, чтобы узнать – кто там лежит на самом деле. Потому что всегда, всегда, поверьте мне, открытие несет в себе расплату, наказание. За всё надо платить. Согласны?
    - Что-то вроде вскрытой гробницы фараона?..
    - Во-во… Все, кто проник внутрь пирамиды, погибли. Потому что тайное должно оставаться тайным. Таков закон.
    - Не могу не согласиться.
    - Проверено на себе, а вы думали, - старик отхлебнул дымящийся напиток, - божественно. Бог, к слову, тоже неизвестен. Познать его – значит, умереть. Знаете, как в Библии сказано: «Человек не может увидеть меня и остаться в живых», то-то же. Бог самый неизвестный художник из всех неизвестных. Вы не представились?
    - Геннадий, а вы Николай Николаевич?..
    - Видите,  ничего тайного. Пейте чай, он хорош, когда обжигает. Огонь очищает, слышали?
    Мужчина промычал, соглашаясь. Напиток действительно очищал, обжег всё, что находилось внутри, каплями пота выступив снаружи.
    - Пробрало?
    - До слез, - с трудом выдавил Геннадий и постарался улыбнуться.
    - Зато никакой простуды. Нынче болезненная осень. Еще не успела начаться, а уже хандрят все. Это из-за ветров. Неспокойных ветров. Переменчивых. Были времена, когда ветром пытали. Сейчас времена меняются, и кто знает… Для меня ветер всегда пытка. Кости выкручивает, сил нет. Уж лучше умереть. А я ведь когда-то рисовал…
    - Вы художник?!
    - Непрофессиональный. Да и кто сейчас из известных художников профессионал?! Все эти авангардисты, постмодернисты, импрессионанисты… Ха, ха… Я и к классике не особо тянусь. Мне нравится всё, в чем есть душа. Когда смотришь на картину и чувствуешь, что художник тебя уважает. Чувствуешь его тепло, его желание рассказать, открыть, удивить… Такие картины я называю живыми. Они не умирают, живут порой своей собственной жизнью, а вместе с ними вечно живет и художник.
    - Значит, я не ошибся. Вы сможете помочь мне.
    - Давайте, выкладывайте, что у вас?
    - Вот эта, - он раскрыл альбом перед стариком на странице сорок, - вот эта картина она врезалась мне в душу в прямом смысле слова. Я уже сколько ночей не сплю. Она перед глазами стоит. Я как будто зомбирован.
    Николай Николаевич пододвинул репродукцию поближе, надел очки:
    - М-м-м, Геннадий, вижу, вы попали.
    - То есть?..
    - Картина действительно неплохая. Я бы сказал, странно притягательна. Это, по всей видимости, эффект краски, нанесения мазков, подбор оттенка, теней. Гипнотизирует, вы правы.  Такие картины я зову «картина с секретом». Ящик Пандоры. Их лучше не понимать. Не вскрывать. Это как пирамида Хеопса - хотите жить, не суйте нос не в свои дела. Неизвестное - запечатано.
    - Вы заметили, в левом нижнем углу репродукции какая-то надпись?
    - Это может быть роспись автора? А может, и название полотна?..
    - Я увеличил надпись, там буквы: а – тэ – эл – а – эн – и – а.
    - Похоже на атланиа? – Старик уткнулся толстым красным носом в глянец листа, - атлания?.. Атлантида, может? Точно, Атлантида, как же я раньше…
    - Вы тоже?.. - удивленно воскликнул Геннадий.
    - Я пытался найти этих неизвестных творцов, надеялся установить авторство. Некоторых я нашел.
    - А?..
    - Не этого, нет. С этой картины начался мой развод, и это хорошо, что я вовремя остановился, всё могло бы кончиться… Не ищите художника, пускай он остается неизвестным, как и подлинное название картины. Оставьте это неизвестности. Ведь что такое неизвестность – пустота. Смерть. Не переступите черту, границу, послушайтесь старика, несчастного, больного старика…
    - Но, но вы не поняли, я, я хочу иметь эту картину. Хочу купить её!
    - Это сродни безумию, Геннадий.
    - Почему?! Но почему?!
    - Это равносильно тому, что мечтать приобрести и повесить у себя в спальне подлинник вангоговских «Подсолнухов».
    - Почему бы и нет?!
    - Дело даже не в цене. А в том, что «Подсолнухи» выставлены в Лондоне, в галерее Тейт. И я уверен, что это достояние ну никак, ни за какие деньги не будет пылиться  на стене в цветных обоях,  двухкомнатной хрущевки со смежным санузлом.
    - Но это ведь не Ван Гог…
    - А кто даст стопроцентную гарантию, что это не Винсент Ван Гог? Взгляните на это безумие мазков, просто вангоговский вихрь красок. Помните «Звездную ночь»? «Арльские дамы»? «Кипарисы с двумя женщинами»?.. Та же техника. А вот этот зеленый с оттенком охры цвет в центре… Это может быть кисть Ван Гога, мой друг…
    - Как бы там ни было, пусть это будет трижды Ван Гог, я хочу эту картину.
    - Ваше желание пугающе… Впрочем, оно и понятно, и я бы пожал вам руку, Геннадий, только кости опять поют «Отче наш».
    - Помогите мне найти её.
    - Ваш напор заразителен, удачи вам, разума, везения…
    - Вы не поможете?!
    - Как? Ума не приложу, чем вам помочь?!
    - Этот альбом ведь кто-то составлял. Откуда он у вас появился?
    - Появился откуда? Не поверите, я нашел его на свалке.  Одно подскажу, Геннадий, все, как вы сказали, составители – тоже неизвестны. Мне удалось найти  художника из этого альбома, некого Па Гарина, только он умер на следующий день после нашей встречи.
    - Он русский?
    - Вроде как.
    - Значит, это никакой ни Ван Гог…
    - Может быть…
    - Что он вам рассказал, этот… художник?..
    - Ничего. Абсолютно ни-че-го. У вас остыл чай, кипяточку?..
    Геннадий быстро допил напиток:
    - Не делайте вокруг этого нечто мистическое. Здесь нет никакой мистики. Всё просто.
    - Тогда почему вы здесь?
    - С чего-то ведь надо начинать…
    - Попробуйте через Интернет. Дайте объявление. Предложите хорошее вознаграждение за информацию. Думаю, с вашим рвением вы быстро найдете её. Эту картину. Только помните, Геннадий, о чём я вам говорил. Неизвестные могилы должны оставаться неизвестными…

    В Интернете он ничего не нашел. На объявление, размещенное на главных страницах «Рамблера» и «Яндекса», тоже никто не откликнулся. Ценители и знатоки современного художественного искусства слали на «мыло» Геннадия десятки писем с предположениями. Несколько художников признались, что это их первый, не очень удачный опыт в живописи, и попросили за оригинал от 1000 долларов и выше. Геннадий встретился со всеми. Два раза ездил в другие города. В Рязань и Ростов-на-Дону. Так называемые оригиналы оказались неуклюжей подделкой. Никто из лжеавторов не знал про буквы в левом углу картины.
    Так, в поисках и разъездах, в бессонных ночах и скандалах с женой и на работе, в неуемных растратах и диких головных болях прошло ни много ни мало - четыре с половиной месяца.
    Заметно похудевший Геннадий после очередного диалога на повышенных тонах с начальником фирмы по производству встроенных шкафов, по предложению последнего, написал заявление об увольнении по собственному желанию.
    - А ведь ты был отличным работником, до поры до времени, - сказал свои последние слова начальник, - мог бы далеко пойти. И что с тобою сделалось, Гена, черт его знает?..
    Дома, до прихода жены Нины из детсада, где она работала завхозом, Геннадий успел выпить литр водки. Алкоголь разбавлял сгущающиеся краски реальности и позволял расслабиться, забыться. Только не сегодня.
    В двери щелкнул замок, потом ещё раз, ещё… Затем громкой, соловьиной трелью зашёлся дверной звонок.
    - Дома, что ли?! - возмущенный голос Нины вытолкнул мужчину в коридор.
    Двухминутное копошение с замком, и:
    - Забегай! - насколько смог, внятно произнес Геннадий, распахивая дверь.
    Нина вошла молча, не раздеваясь, прошла на кухню.
    - Что отмечаем?
    Геннадий не в силах добраться до кухни сел, где стоял:
    - Ух ты, и ноги устали, идти не хотят, - промямлил он.
    - Я спрашиваю, чё нализался так?!
    Нина вернулась в коридор с курткой в руках и ботинками:
    - Кажется, я тебя уже предупреждала, нет?! Будешь по-тихому нажираться – уйду от тебя к чертовой матери и не посмотрю, что беременна.
    - Это мой ребенок. Десять лет не могли родить, а тут вот… - мужчина развел руками, - залетели.
    - С тобой опять мертвого родишь, разве это жизнь?! Всё бы ничего, да ты как выдумаешь чё…
    - А чё?!
    - Ты на себя посмотри, а чё?! На кого стал похож?! Раньше и следил за собой, и стирал… а сейчас?! Стыдобище. С тобой под ручку пройти неприятно. Ты в ванной когда был?..
    - Ой-щ-щ…
    - Вот тебе и ой-щ-щ! Как бы дала сейчас этими ботами по морде! - женщина бросила ботинки в мужа. Тот вяло увернулся. Правый попал каблуком в подбородок, левый ботинок угодил в голову.
    - Чё ты, бля?!
    Нина повесила куртку:
    - Лучше заткнись. Слышать не хочу тебя.
    - Я картину эту хочу.
    - Правильно, ребенок побоку, конечно, какая-то задрипанная картина важнее! Правильно! А то, что столько пережили, по хрену. Вспомни, как сам плакал, когда выкидыш был, помнишь?!
    - Твои проблемы.
    - Что?! Что?! Мои?! - Нина едва не задыхалась от переполнявшего её гнева, - мои?!
    - Мне картину надо. Это моё всё! Моя жизнь! Поняла! ВСЁ!!!
    - Не ори, сволочь! Протрезвеешь, я тебе всё припомню.
    - Ой, испугался.
    - Ещё испугаешься, подожди.
    - Отвали.
    - Сам пошел в жопу! Нажрался, как скотина!
    - Помоги мне картину эту купить!
    - Чё, дурак уже совсем?! Мало тебе этих репродукций. Сорок штук. Со - рок! Сколько ты на них потратил денег?! Десять тысяч?! Двадцать?! Когда ты мне подарки делал?! Полгода назад?! А долги когда возвращать будем за твои ненормальные поездки?! Кому уже только не должны! Соседка баба Шура заявление на нас писать собирается участковому!
    - Пошла ты! Я о картине говорю! Бестолковая!
    - А я о нас говорю! О долгах! О… О нашем ребенке! Я ведь могу и аборт сделать, еще не поздно! Ты этого хочешь?! Этого?!
    - Пошла ты! Где картина, где ребенок… Сравнила. О! - и Геннадий, насвистывая, покрутил пальцем у виска.
    - Это вот ты такой, - сглатывая комок подкативших слез, произнесла женщина, - подожди, ещё пожалеешь. Я тебе картину твою ещё припомню. Отольются кошке мышкины слезки. Помяни моё слово.
    Нина ушла готовить ужин. Гена, пробубнив ещё минут пять что-то себе под нос, заснул между свернутым половиком и ботинками.

    Утром у мужчины болела голова, и он, конечно же, ничего не помнил. Вчерашние пьяные выходки теребили душу и мозг  предательским чувством стыда, вперемешку с жутким похмельным чувством вины. Чтобы облегчить себе новый день, Геннадий купил банку пива и на последние деньги сделал сорок первую копию заветной репродукции.
    Мечта всей жизни превыше всего, верил он. Мечта – это то, что делает нас, людей, равным богам.

    Бесцельные шатания по городу, и на трамвай не было денег, окончились поздним вечером у незашторенного окна чей-то кухни. На кухне горел свет. На голой, покрашенной в синий цвет стене висел большой перекидной календарь двухгодичной давности, открытый на месяце «май».
    Мужчина остановился у окна. На календаре была его картина. Геннадий всего лишь на мгновенье оторвал взгляд для того, чтобы  посмотреть на темное, ни звездочки, небо:
    - Спасибо, Господи, - произнес он, - я верил, что ты поможешь. Спасибо.
    Геннадий поднялся на цыпочки и постучал в стекло. На кухне тут же появилась полная женщина в байковом халате:
    - Нечего стучать, не швейцары, подъездную дверь не открою! Ходят тут всякие - то пьяницы, то наркоманы! Зла не хватает!
    - Я к вам, женщина, - ответил на визг полной дамы Геннадий, - хочу купить у вас вот этот календарь на стене.
    Женщина поперхнулась:
    - Псих, да? - тише спросила она, присаживаясь за стол у окна. На столе, кроме зажигалки, пачки папирос «Беломорканал» и стеклянной, полной окурков пепельницы, ничего не было. А в глазах женщины, помимо притянутого за уши любопытства, горел халявный огонек наживы.
    - Мне нужна эта картина на календаре, очень…
    - Ну, раз очень, - она прикурила, - это моего сына календарь. Ему тоже нравятся всякие там картинки. Я в этом ни черта не понимаю, по мне все эти художники – лентяи и кайфаломщики. Намазюкают чё не понять и давай пичкать простой люд, шедевр мол. А приглядись – собачьи какашки, каракули, и только.
    Она в несколько затяжек выкурила всю папиросу, взяла вторую:
    - А много дадите за этот шедевр?
    - Сколько попросите.
    - Хе-хе, сынок мой не жмот, но из себя лоха делать тоже не станет, уж верьте мне. Я когда его родила, в мучениях, поняла, раз тяжело выбирался он на этот свет - легко из него не уйдет. Так и сказала акушерке своей. Запросто так в могилу мой сынка не ляжет. Биться будет до конца, как мамаша, рожавшая его. Во. Вы поэтому сразу цену свою скажите и посмотрите, чё он скажет. Костик его зовут. Только сейчас он где-то лазает, подождите, коль так хотите, вон там, на лавочке, как он появится, я вам свистну.
    Женщина, докурив вторую папиросу, взяла третью. Геннадий, промямлив, что-то вроде: «ага, хорошо», пристроился на лавочке в пяти, как он сосчитал, метрах от окна и приблизительно в семи метрах от картины.

    После двух часов ожидания опять разболелась голова. Желудок, издавая бесконечные фуги, требовал хоть какой пищи, ноги устали считать шаги от лавки до окна и обратно. Прошло ещё два часа. Геннадий несколько раз подходил к курящей женщине и спрашивал про сына:
    - Часам к двум будет, - отвечала, выпуская дым кольцами, она, - он всегда так приходит. А вы чё, замерзли что ли?..
    Костик появился в начале четвертого ночи.
    Мужчина на лавочке спал, уткнувшись лицом в костлявые колени. Ему снилось детство.
    - Эй, дядя, - услышал Гена сквозь сон, - проснись, замерзнешь.
    Он сразу понял, кто перед ним.
    Худощавый, бритый, в кожанке, с папиросой в зубах.
    - Вы… Ты, ты Костя?
    Мужчина поднялся. А во сне он бежал по берегу спокойного моря, солнце било в глаза, и навстречу ему бежала мама, и счастью не было конца…
    - 17-й год как он самый. Костик, по-простому. Календарик, мамка палит, тебе приглянулся, - Костя смачно сплюнул себе под ноги, - дорогая бумаженция, скажу тебе. Лакированная бумага, плотный лист, краски какие хочешь. Мне его подарили недавно, в целлофане был, переливается весь. За пару тыщь отдам, возьмешь?..
    - Да, да, я возьму, только это, у меня сейчас денег нет.
    - С собой чё ли?..
    - Вообще нет. Меня вчера уволили. Вчера.
    - О, дядя, гибло дело.
    - Давай не деньгами?..
    - А чем, натурой, что ли, - усмехнулся юноша, выпуская в лицо мужчины струю вонючего дыма, - чё на хате есть?..
    - У меня?
    - Ну не у меня же, дядя? - снова сплюнул Костик.
    - А что надо?..
    - Центр музыкальный до усёру хочется, есть такой?!
    Геннадий сел на лавку:
    - Есть. Однодисковый, двухкассетный, - как заговоренный прошептал он.
    - Чё, серьезно?!
    - Ага…
    - И чё, приволочешь за календарь?!
    Ему понадобилось прожить тридцать три года, чтобы без дрожи в голосе и  капли сожаления сказать:
    - Конечно. Принесу.
    - Ну, ты перец. Круто, дядя, - он похлопал мужчину по плечу, - когда?
    - Давай только завтра поутру.
    - Во скока? Где?
    - Давай в десять, на этом месте.
    - Завязано.
    Костик схватил его за руку:
    - Дай пять.
    Геннадий дал.

    Он спал в чужом подъезде до шести часов. Поспал бы еще больше, только его прогнала в морозное утро женщина с голосистым  шнауцером, которому не терпелось сходить в кусты.
    Гена побродил по теплым подъездам до восьми, в это время Нина уходит на работу, и в 8:15 смело вернулся домой.
    На  кухонном столе его ждала записка с одним только словом: «Аборт!» и пустой холодильник. Геннадий спрятал записку в карман помятых брюк.
    - Заведем кота, - сказал он, глубоко вздыхая.
    Дико хотелось спать и есть. Геннадий нашел в шкафу пачку старого печенья и с жадностью затолкал в рот. Запил скудный завтрак водой из-под крана, достал из кармана коротенькую записку, ещё раз почитал, смял, выбросил в раковину.
    - Можно подумать.
    В зале он разобрал центр. Снял колонки, скрутил шнуры… Упаковал всё в спортивную сумку и, не дожидаясь десяти часов, пошел пешком до назначенного места. Денег на трамвай не было.

    Дождь пошел, когда Геннадий поставил сумку с  музыкальным центром на лавочку. Кухонное окно со звоном распахнулось, раздался уже знакомый визгливый голос:
    - Я бы вас пустила, только у нас воняет. Батька Коськин гниет, не сгниет всё никак, будь он проклят. Сын уже вышел к вам, сейчас… а вот и он, легок на помине.
    Из подъезда с календарем, завернутым в целлофановый пакет, выбежал Костя:
    - Думали, не придешь. Шарманка хоть рабочая? Или металлолом? - протараторил, заглядывая в сумку, парень. Дымящаяся папироса неизменно торчала в правом уголку губ.
    - Ещё три месяца гарантии, там внутри все документы.
    - Заметано. Сейчас опорожню и принесу сумку. Пять сек…
    - Оставь.
    Геннадий взял календарь, прижал к куртке, к груди, и, отвернувшись от дымившего Кости и торчащей в окне мамаши, быстро пошел. Наперерез, мимо детской площадки, гаражей, через дорогу… Он побежал, услышав за спиной: «Ты смотри ментам не стукни. Сам патефон притащил за календарик!», а дождь перешел в ливень. Синоптики сегодня обещали снег.  Но пока был только дождь. Слёзы неба. Слёзы…

    - «Картина «Атлантида» находится в частной коллекции В. Н. Прянова, известного искусствоведа, художника в городе Ангарске, - прочитал вслух мужчина, - предположительно картина «Атлантида» попала на территорию России в послевоенные годы, и автором полотна, согласно заявлению господина Прянова, может быть никто иной, как Адольф Гитлер. Картина не выставлялась».
    Геннадий закрыл лицо руками:
    - Вот оно. Вот оно, - шептал он в серый сумрак зала, - след. Я вышел на след.
    Он ходил по квартире, от окна в зале к кухонному окну, руки дрожали, в голове гудело одно по одному: Атлантида - Гитлер – Прянов – Атлантида – Гитлер – Прянов…
    - Деньги, мне нужны деньги.
    Перевернув все знакомые места заначек, Геннадий решился позвонить жене. На работе сказали, что Нина взяла отгул. Сотовый был временно отключен.
    - Сучка, - бросил трубку мужчина, - это она специально. Ничего. Ничего.
    Взгляд метался от телевизора к DVD-плееру, от золотого набора (кольцо, серьги, цепочка с кулоном) - его свадебного подарка Нине к хрустальному сервизу на двенадцать персон.
    - Может, ковер кому загнать за тыщи три? - спрашивал себя Гена, продолжая метаться по квартире, - хотя бы на поезд, на плацкарту…
    Неожиданно зазвонил телефон.
    «И зачем я отдал свой сотик этой дуре?» - пронеслось в голове мужчины, пока он подносил трубку домашнего телефона к уху.
    - Я была у врача. Ты звонил?! Что-то хотел?!
    Голос Нины звучал будто из-под воды. Или она плакала?..
    - Нет! Уже нет! - ответил Геннадий и вернул трубку на рычажки отбоя.
    - Мне нужно с тобой… - услышал он, а потом наступила тишина.
    Забрав золотой набор, упаковав DVD-плеер, мужчина написал жене записку и оставил её на кухонном столе. Записка – всего одно слово: «Атлантида!»

    В ломбард он заложил не всё. За серьги, цепочку с кулоном  и DVD ему дали шесть тысяч.
    Билет до Агарска – города, рожденного Победой, стоил тысячу с копейками. Плацкартный вагон, скорый поезд 064. Трое суток в пути, и здравствуй, Атлантида!
    Литровой бутылки водки ему хватило на два дня. Пил и спал без сновидений – вот всё, что он делал, порой даже не слезая с верхней полки. На третий день, попросив у соседей - молодой семейной пары с ребенком - воды, Геннадий узнал, что ехать ему ещё больше суток, принял решение - направился в вагон-ресторан, где заказал пол-литра водки и бутербродов.

    - Будешь водку? - спросил он молодого человека, присаживаясь за столик рядом со спящим мальчиком, - я его не разбужу. Я тихонечко.
    Мужчина посмотрел на жену, женщина улыбнулась:
    - Тогда и мне чуток налейте.
    - Сообразим на троих, - согласился Геннадий, разливая огненную воду по стаканам, - бутерброды? - предложил он.
    - У нас запивон есть мировой, - женщина достала откуда-то из-под стола пластиковую бутылку с квасом.
    - Ну, за знакомство. Я Геннадий.
    - Володя, это моя жена Татьяна, а тот малыш - Кузьма.
    - Вот и здорово.
    Чокнулись стаканами. Выпили.
    - Вы докуда, Геннадий? - спросила Татьяна.
    - До Агарска.
    - Мы дальше, - выдохнул Володя, - едем к черту на кулички.
    - Это куда?..
    - К моей маме, - вставила Таня, - Кузьме уже три года, а бабушка его ещё не видела.
    - Понятно, - подмигнул Геннадий Володе и разлил водку, - как говорится, между первой…
    - А у вас в Агарске дела? Я слышала, это такой криминальный город, одни тюрьмы вокруг. Город на костях зэков построен. У меня подруга оттуда, такие письма пишет, просто жуть. Конечно, город на мертвых тюремщиках стоит, понимаете, какая там энергия нехорошая.
    - Ты что человека запугиваешь, Тань?!
    - Всё нормально, я про этот город и не слышал, наоборот, интересно.
    - У них там криминальные структуры правят. Убивают прямо посреди дня. Подруга писала, там у них каждую осень маньяк появляется. Появится, убьет несколько женщин, головы им отрубает, и исчезнет на год. А ещё у них там наркоманы кругом, поговаривают, сам мэр имеет от этого дела навар. Наркотики через него в город идут. Нарки такое вытворяют, однажды знакомого моей подруги на крыльце дома молотком до смерти забили…
    - Ну, погнала, - перебил Вова, - давайте выпьем, что ли? Что греть?
    - Дело, - сказал Геннадий и выпил.
    - Я бы не хотела жить там. На костях возле тюрем. Там чуть побег – весь город на ушах. Вы осторожней там…
    - Я на пару дней туда. Мне найти надо кое-кого.
    - Хотите, дам телефон подруги? Она поможет, если что. Вы женаты? - Таня посмотрела на кольцо.
    - Не совсем.
    - Как это?
    - Был.
    - Всё понятно. Она тоже была. Она симпатичная. Я вам черкану телефон.
    - О, сваха, чё пристала к Геннадию может он не хочет?!
    - Ну, почему, а вдруг?!
    - Правильно, а вдруг.
    Пока женщина писала на салфетке телефон агарской подруги, Геннадий разливал. Володя тараторил что-то о сервисе в поездах и о том, как тяжело молодым строить совместную жизнь:
    -… ни квартиры, ни льгот молодым семьям, ничего. Кредит толком не возьмешь без поручителей и трех домашних телефонов, бред и только…
    - Вот возьмите, - Таня протянула исписанную синим карандашом для подводки глаз салфетку, - там её сотовый и рабочий, адрес я тоже на всякий случай написала. Она девушка стеснительная. Училась на филолога, работает на нефтехимическом комбинате лаборанткой.
    - Спасибо, - мужчина взял салфетку, - про город ещё расскажите?
    - Там трубы кругом дымят, у них даже санитарная зона есть, где выбросы от комбината постоянны. Там людям нельзя жить, а всё равно живут, бедолаги. А как выброс, дышать невозможно. Кто-то и в противогазах ходит, да-да, не смейтесь. Знаете, сколько там опасных предприятий. Там, если что взорвется, пол-России погибнет. Ещё там собираются утилизировать радиоактивные отходы со всей страны… А про трубу через Байкал слышали?..
    - Так, Тань, чего растрепалась?!
    - Но ведь…
    - Нет, мне правда забавно, вроде столько живу, а про какой-то там Агарск и не слышал. А там жизнь-то кипит.
    - Нежизнь - вы хотели сказать?! Нежизнь!
    - Тань!
    - Это правда, я ничего не выдумываю. Там дети двухголовые из-за климата рождаются, - женщина почти плакала, - у них разврат полнейший…
    Третью выпили молча.
    - Я еду туда за картиной.
    - Вы коллекционер? - воодушевилась Таня, - клево.
    - Мне нужна одна картина. Её, поговаривают, Гитлер нарисовал.
    - Не может быть?!
    - Есть предположение. Правды не знает никто. Называется вроде бы «Атлантида», но тоже не факт. Я как увидел её…
    - Что? - вместе спросили муж и жена.
    - Она околдовала меня.
    - Да, в таком городе самое место такой картине.
    - Таня?!
    - Что?!
    - Агарск – город, рожденный Победой.
    - И картина Гитлера у кого-то в закромах. Здорово. Разве это не о чем не говорит?!
    - О чём, дорогая?!
    - Всё притягивается, вот что. К хорошему никогда плохое не притянется. Зло к злу. Это энергия там такая, вот и картина руки чудовища там.
    - Это, может быть, и не Гитлер, - вставил Геннадий, - это только предположение…
    - Вот именно, никто не предположил, что эту картину нарисовал, скажем, там да Винчи, потому что в этом городе нет места вечному, великому… Нет места возвышенному. Чистому! Да, точно – этот город притягивает к себе только плохое. И все города так…
    - Может, сходим еще за бутылкой? - предложил Володя, - Таню что-то понесло, ей нужно добавить, чтобы уснула.
    - Меня не понесло, я словно прозрела. Читал бы ты письма, какие мне Люба пишет, волосы дыбом. А города, правда, притягивают к себе людей и всё остальное. Если бы Атлантида не утонула, если бы её океан не притянул, кто знает, что бы тогда было?! И Агарск этот…
    - Всё, пойдемте, Геннадий, пусть наш оратор остынет.
    - Татьяна, - Геннадий встал, его слегка качнуло, он был пьян, но странным образом не сильно, - вы замечательная женщина.
    - Вы согласны с моим мнением? С теорией?
    - Поживем-увидим…
    - Там всегда чувствуешь холод, дикий, ледяной, подводный холод, мне подруга писала…

    В Агарск поезд прибыл без опоздания в 23 часа согласно расписанию.
    Народу внутри вокзала было немного – человек десять. На улице у входа группа милиционеров с дубинками, куча круглосуточных киосков и штук тридцать маршрутных такси. Фонари горели через один и только у входа вокзала – дальше была темнота.
    «Здесь действительно жутко холодно». Вспомнил Геннадий, поднимая воротник куртки.
    «Теперь куда?»
    Его слега мутило, несмотря на то, что весь день он спал. Прощались с соседями по плацкарте, Татьяна вдруг заплакала. Муж успокаивал:
    - Нельзя перед расставанием плакать. Ты что, Тань?!
    - Как волной накрыло что-то! - всхлипывала она, - вы осторожней там, сразу Любе позвоните, ещё не поздно, она мне письма по ночам пишет.
    Геннадий обещал позвонить, обязательно.
    - И сдалась вам эта картина, - на прощание сказала Татьяна. Проснулся и заплакал маленький Кузьма. Слезы… Человеческие слезы…

    В городе уже лежал снег. Геннадий вернулся на вокзал. На втором этаже в окошке «справочная» за пятнадцать рублей можно получить нужную информацию. Женщина в шапке жует что-то, похожее на куриное крылышко:
    - Ужин, - сказала она, увидев Геннадия.
    - Я только что приехал, только с поезда. Мне узнать бы…
    - Уже и поесть не дадут. Пятнадцать рублей, - она спрятала ужин в пол-литровую стеклянную банку, - только на батарее погрела.
    - Извините.
    - Да, ладно. Всё равно жир ещё не растаял.
    - Я ищу дом коллекционера Прянова. В. Н. У него коллекция картин.
    - Во дали, я могу по телефонному справочнику посмотреть, и всё. У нас, насколько я знаю, домов с коллекциями картин нет. А я старожилка. Всё знаю. Ну, чтобы кто коллекцию держал?.. И не мэр? Может, у мэра, где в частном секторе дома, что-нибудь есть?..
    - Не… Нет. Это частная…
    - Как вы сказали? Пря-а…
    - Прянов. Фамилия Прянов. Инициалы. В. Н.
    Застучали клавиши. Женщина хмыкнула:
    - Хм, нет такого.
    - Как?! - Геннадий почти сел на мраморный пол, - может… как? Как такое может быть?!
    - Не расстраивайтесь. Сходите завтра в Художественный фонд, я дам вам адрес, и расспросите про своего этого Прянова. Если там не помогут, то… извиняйте – нету у нас такого. Может, вы город перепутали?..
    Мужчина покачал головой:
    - Нет. Там было написано…
    - Так, может, опечатка?! Чего в жизни не бывает. Опечатка. У нас так в городе во всех газетах опечатка на опечатке. Уже и судов сколько из-за этого было. То фамилию не так напишут, то звание переврут, то ещё чего… Опечатки - это жизнь. Без них никак.
    Геннадий сказал:
    - Спасибо.
    - Пятнадцать рублей я возьму. За потраченное на вас время. За адрес Худфонда не возьму, так уж и быть. Он вам нужен?..
    Геннадий сказал:
    - Нет.
    - Ну, как хотите.
    Он сел на железный стульчак, один в зале ожидания, и закрыл лицо руками.
    - Зёма, рубль не найдется, два?
    Бич стоял с протянутой рукой, грязный, вонючий. Геннадий молча отдал ему какие-то копейки из кармана.
    - А закурить?
    - Не курю.
    - А может, ещё пятерку добавишь, на клоповник не хватает.
    - Нет у меня.
    - Ну, зёма, ну ты чё?! Я же видел, когда ты с этой у кассы рассчитывался…
    - Я сказал нет! - крикнул Геннадий и встал.
    Бич не отступил. Пары перегара, чего-то кислого, гнилого ударили в лицо мужчины.
    - Пшёл.
    - Чё-ты?! Чё-ты, зёма, мне всего пять рубликов не хватает?! Вот те крест.
    Бич перекрестился. Геннадий сначала ударил его ботинком в колено, потом в живот. Бич упал с криком: «Мама, не надо!» и быстро пополз к лестнице. Геннадий ударил его в бок и каблуком по спине. Бич ударился лицом о мраморную плиту, окрашивая её красным.
    - Ты чё, зёма?.. - захрипел он.
    Геннадий пнул его ещё раз по ребрам.
    - Что ты делаешь, сволочь?! - это закричала женщина из справочной, - совсем одичал. Я наряд вызвала.
    Перепрыгнув через притихшего бича, Гена побежал вниз и на улицу. Прямо в руки доблестной милиции.
    - «Вали его!» - услышал он, и что-то обрушилось ему на голову. Ударило по спине, животу, груди, ногам. И снова по голове, снова по спине, по животу, груди, ногам…

    - Плохо, что не девка, так бы развлеклись… Ты посчитал, сколько у него денег?.. На четверых по тыще… Нормально… Приезжий?.. Выбросить бы его… Пусть замерзнет… Ты документы проверил? Паспорт?.. Обратный билет есть?.. Нет… Так чё вопрос, увезем его сейчас на бобике, и дело с концом… В отделение, что ли?.. Даун, за город. Выбросим где-нибудь в трубах, пущай полазит… В сторону комбината?.. На Ангару его давай… Утопить, что ли?.. Выбросить… Он ведь лица наши не видел... Он и транспортников от муниципальной ментуры не отличит… Ха-ха… Может, ботиночки с него снять? Да на х.. тебе его говнодавы?!.  Думаешь?!. Паспорт оставить?.. Оставь… Родственники у него тут есть, интересно?.. Хули тебе интересно, бери за ноги и тащи его в бабос, задрал уже своим «интересно»… Ой, он, кажется, моргнул… Чё, приходит в себя?.. Похоже… Так врежь ему берцем промеж глаз… Я-а?.. Х.. на!..

    Это было море из его детства. Оно запомнилось ему таким – огромным, лилово-синим. И солнце, которое пуляется в глаза сотней зайчиков, играя на волнах и начищенной до блеска гальке. Море не имело конца. Оно сливалось на горизонте с небом, становясь вечностью. Мама всегда была рядом. Она спешила навстречу ему, широко раскрыв объятья. Как птица, под крылами которой спокойно и безопасно.
    - Мама! - кричит он и бежит по берегу моря навстречу, - мама! Мама!
    И тут море выходит из берегов. Гигантской, невообразимой волной. Волной, которая нависает над солнечным берегом, над ним и мамой, и… обрушивается. Обрушивается вместе с рыбами, медузами, тиной, ракушками…
    … Холод. Ледяной, подводный холод...

    -Утонули, мы утонули, - шепчет разбитым ртом Геннадий и приходит в себя.
    А вокруг него лес, связки толстенных труб, где-то поблизости шумит река. Раннее, серое утро.
    Тело отказывается слушать мозг. Тело ноет, нет – тело кричит. Он без ботинок. Геннадий хватается за ветки какого-то дерева, кричит, встает. Внизу живота тут же вспыхивает огонь. Боль, словно тебе вырезают все внутренности, кишки, боль как во время…
    «Аборт!»
    Его тошнит, он выблевывает желчь и кровь…  Из носа тут же потекло. Это была кровь. Холод вынуждает двигаться. Мозг посылает сигналы. Ноги не могут.
    «Аборт!»
    - Аборт! - кричит, как шепчет, Геннадий и делает шаг в сторону шума реки.
    «Надо найти палку, чтобы опереться».
    Он делает ещё один шаг и падает.
    - А…
    Он становится на колени и медленно ползет по грязной, покрытой листьями и иголками земле в неизвестность. Пролазит под трубами, и дальше к реке. Под стук собственных зубов и утреннюю долбежку дятла где-то над головой.
    «Здравствуй, Атлантида!»

    На берегу реки легче дышится, только в груди от вздохов хрип и режущая боль. Подполз к воде, зачерпнул ладонями ледяной воды, умылся. Руки от воды онемели. Пить - больно, глотать – ещё больней. Вода безымянной реки отрезвила.
    Оглядевшись, Геннадий нашел палку, на первый взгляд достаточно крепкую.
    - Выдержишь, нет? - спрашивал, подползая к находке он, - к тебе обращаюсь, выдержишь?!
    Палка – сук, гладко «отполированный» течением и временем, выдержал. Поднявшись, Гена долго не решался сделать шаг. Шаг вперед и вниз по течению реки.
    Город должен быть там. Внизу. Он смотрел на макушки деревьев, на небо без птиц… Ему нужно увидеть дым. Дым из труб. Где дым – там город.
    Медленно пошел, опираясь на палку, про себя снова и снова повторяя:
    «Ты должен идти! Ты должен найти! Она уже близко! Где-то там впереди! Атлантида!..»

    Носки разодрались о камни, и к обеду висели на щиколотках грязными лохмотьями. Босиком стало трудней идти. Вросший ноготь на большом пальце правой ноги закровоточил и посинел. Гена часто останавливался, чтобы отдышатся и оглядеться. Река казалась бесконечной, как и лес, и трубы, и эта его дорога вниз по течению. Пейзаж на протяжении стольких часов не менялся.
    «Будто топчешься на месте».
    И стук дятла преследовал, не утихал ни на секунду. И всегда рядом, где-то над головой…
    - Дьявол, - сказал и испуганно обернулся Геннадий. Показалось, что-то промелькнуло позади него, что-то в черном…
    Тошнота горько-сладким комком подкатила к горлу.
    - Господи, помоги, - сглотнул мужчина.
    Снова в дорогу. Солнце показалось над макушками и сразу над головой. Время, словно подчиняясь неведомому закону этих мест, исказилось. За ним невозможно стало следить. Вот оно, солнце над головой, и вот уже оно сзади - серое пятно на сером фоне неба, готовящееся уступить место луне.
    Неожиданно резко наступили сумерки, взяв в кольцо, а биологические часы организма Геннадия показывали, что сейчас не больше четырех часов дня.
    Небо темнело. Тени из леса ожили, увеличились, проглатывая всё вокруг себя – и реку, и трубы, и чужестранца, и стук дятла… Дятел замолчал, как будто его и не было. Вместо него в лесу кто-то  тоскливо завыл.
    Геннадий успел увидеть  корень упавшего дерева, выкорчеванный вместе с землей недалеко в лесу, там он и устроил себе ночлег. Засыпав ноги листьями и сосновыми ветками, которые смог оборвать с давшего ему укрытие дерева, мужчина укрылся с головой курткой и представил, что он на солнечном морском берегу из своего счастливого детства.

    Проснулся от стука собственных зубов и от дикого желания отлить. Встал, скрепя зубами, хватаясь за корни дерева, с которых кусками сыпалась земля на лицо, в глаза, рот… Он одной рукой держался за дерево, другой… моча застыла где-то внизу живота. Она стала ледяной. Он потужился, сильней… Лезвие боли буквально разорвало мочевой пузырь в клочья. Геннадий закричал. Несколько капель упало в песок, и он потерял сознание до того, как из него хлынула моча вперемешку с кровью. Стало тепло, жарко, он опять был на берегу моря, и солнце било в глаза, и кто-то тоскливо завывал над головой…

    Он понял: «Всё ещё ночь. Дождаться бы рассвета скорей и посмотреть, что там у меня».
    Он боялся пощупать себя. В области паха и живота ныло и зудело. Он лежал в вязкой луже, если верить пальцам. Он думал: «Так мне и надо, придурку… А если у меня отказали ноги? Если меня парализовало?.. Три дня без еды, ну неделя, на воде, хорошо хоть вода близко, я ещё  продержусь, а потом? А если у меня внутренние повреждения? Кровоизлияние?.. Что тогда?.. Захлебнусь кровью, и плакала моя Атлантида?! Чертовы пидарасы, мусора гребаные. Стрелять таких надо. Только ведь приехал. Что за город, бля?! Слушать надо было Татьяну. Права была, видно, девка. Что теперь?! Холодно-то как. Точно, простата накрылась. Импотент на сто процентов. Суки! Суки менты эти! Бич поганый тоже. Сказал же ему – отвали. Мрази. Все мрази! Столько пережил. И вот те… Нет, надо продолжать идти. Так всегда, когда у цели бываешь. Так всегда. Нинка эта тоже… Нет, чтобы поддержать… Аборт. Ну, хер с тобой. У меня тоже аборт случился. Ненавижу. Жена ещё. Не поняла, как мне это важно. Это ведь из детства моего. Что-то родное из детства. Думал, что не вернуть, а оказалось, что можно, что детство не потеряно… Никто ничего ни для кого не сделает, если узнает, что это кому-то принесет счастье. Так тоните все к чертовой матери! Сдохните все! Захлебнитесь! Суки!.. Ненавижу! Ненавижу…»
    Он плачет. Геннадий плачет навзрыд. Нечто из лесу вторит ему. Так со слезами он и встречает новый серый рассвет.

    Заледенелая розовая корка между ног - на неё он боится смотреть, тем более дотронуться. Есть уже не хочется. Желудок, Гена где-то читал или слышал, перестраивается в экстремальных ситуациях, начинает работать в экономном режиме. Да и поголодать полезно. Еще, признавал мужчина, он слышал, что, выпив весь желудочный сок, желудок начинает есть сам себя.
    Пить Гена боялся. Что, если снова повторится ночной кошмар? А он боится взглянуть на покрытые инеем брюки. Вдруг теперь между ног у него дыра?!

    Идти легко. Необъяснимая легкость, что, кажется, он справится без палки. Легко и в голове. Ни мысли. Слегка подташнивает, но и в животе, и в желудке легко. Ноги… Он идет, стараясь не оторваться от земли. Подпрыгни и полетишь.
    О, эта невыносимая легкость бытия.
    И хочется побежать, чтобы скорей достичь цели. Достичь Атлантиды. Но легкость может взять верх над телом и стать неконтролируемой. Может унести туда, куда совсем не надо. Уж лучше по земле, упираясь на палку, по зову души и велению глаз, чем слепой полет налегке в неизвестность. Так размышлял Геннадий, пока не полетел. Подпрыгнув. Добровольно оторвавшись от земли. Он выбросил палку и, не глядя на землю, на лес, реки, и трубы, устремился к солнцу, подобно Икару, рассекая небо раскинутыми, словно крылья, руками.
    - Я лечу! - кричал он во всё горло, - лечу!

    Атлантиду он не нашел. Он увидел дом прямо под собой. Дом у озера. На лужайке были люди, они наблюдали за его полетом. Потом прогрохотал выстрел. Геннадий почувствовал пронзающую боль в груди и начал быстро терять высоту:
    - Надо махать руками! - кричал он себе, - махать руками, как крыльями! Земля приближалась. Или это небо стало ближе? Мужчина закричал и рухнул… в мягкие объятья кровати.
    - Рад приветствовать вас в своем гнездышке, - произнес седой, высокий мужчина в очках. Он был в сером костюме без галстука, в руках у него был мундштук с дымящейся сигаретой, - курите?..
    Геннадий выбрался из глубоких перин кровати:
    - Нет, а?..
    - Разрешите представиться: В. Н. Прянов. Искусствовед, коллекционер, художник. Да, чуть не забыл, ещё я любитель пострелять в перелетных птиц. Птичий грипп и всё такое, сами понимаете…
    - Вы Прянов?! - Геннадий был готов расцеловать старика, - Боже, я знал, я знал. Я верил.
    - Вы так возбуждены?! Что с вами?
    - Вы не поверите, я так долго искал вас.
    - Ну не лгите. Не меня вы искали, а картину.
    - Вы знали?..
    - Её все ищут, а меня никто. Се-ля-ви. В жизни так часто бывает – вещи становятся дороже людей. Обесценился человек, что уж тут говорить.
    - Что верно – то верно. Меня вот, к примеру…
    - Не надо примеров. Вся жизнь состоит из примеров. Сплошных примеров.
    - Да, да, вы правы, не надо.
    - А раньше человек – это звучало гордо! Но только не в ваши времена, молодой человек, не теперь.
    - Да-да…
    - Люди вымирают. Вымирают целыми городами. Тонут. Утопают в своем безразличии друг к другу, в своей ненависти, жестокости, сребролюбии… Но страшней всего, разрушительнее – это всё же безразличие. Обезличивание – вот удел нового человека. А потеря лица – ведет к преступлениям. К войнам. К погибели.
    - Атлантида?!
    - Вот именно. Атлантида. И кому повезет выбраться из неё?!
    - Я про картину…
    - Картину?
    - Картину из вашей коллекции?..
    - Я понимаю.
    - Она у вас?
    - Ну, конечно, она у меня. С чего только вы взяли, что она так называется?..
    - А разве не так?
    - Ну, почти…
    - Вы знаете автора?..
    - Нет, к сожалению. Меня всё чаще посещает мысль, что у этого произведения нет автора.
    - Как?
    - Нет, и всё.
    - Но, но вы же заявляли, что автором может быть Гитлер?!
    - Может быть, и Гитлер. А может быть, автор вы?! Я не знаю. А может быть, я?! Или Татьяна?! Или Николай Николаевич?! Или ваша Нина нарисовала эту картину?! Кстати, что о ней слышно? Она сделала аборт? Вы ведь оставили её без гроша в кармане…
    - Я-а, вы запутали меня…
    - Вы сами запутались.
    - Допустим, её нарисовал неизвестный. Допустим, никто не рисовал. Можно, можно на неё взглянуть?
    - И всего лишь?
    - Я готов отдать вам свое обручальное кольцо и кольцо жены, только чтобы взглянуть.
    - У вас нет колец.
    Геннадий посмотрел на руки, руки в синяках и глубоких порезах:
    - Ах, да. Меня милиционеры ограбили.
    - Сочувствую.
    - Мне ведь только взглянуть, одним глазком.
    - Вы ведь были готовы выкрасть её у меня, была ведь такая мыслишка у вас, признайтесь?..
    - Да. Была. Я был готов убить, только бы иметь эту картину.
    - Она напомнила  вам о чём-то хорошем? Вы ощутили счастье, увидев её?..
    - Это было больше полгода назад, это была репродукция, это как сказка…
    - Вы обманулись. Вы стали жертвой своей слепоты. Многие хотят видеть то, что хотят видеть. На что способны. Эту картину никто никогда не фотографировал. Нет не одной её репродукции.
    - Вы врете!
    - Вот и сейчас вы не хотите видеть то, что истинно на самом деле.
    - Заткнись! - заорал Геннадии, схватив старика за горло, - заткнись! Я придушу тебя, если не скажешь, где картина! Я клянусь, придушу тебя! Где?! Говори, где?!
    - Вот она, твоя картина, - зашипел старик, - вот твоя Атлантида! Получай!
    Кровь хлынула изо рта Прянова. В. Н, и Геннадий, не успев закрыть рот, захлебнулся ею. Выплюнул. Кровь продолжала вливаться в него, и он не успевал сплевывать. Он закашлял. Его стошнило…

    Геннадий перевернулся на спину, на бок, не прекращая сплевывать, его стошнило речной водой, он отдышался и наконец открыл глаза. Он лежал на берегу реки в нескольких десятках метров от ночного убежища. Палка валялась рядом. Где-то над головой в сером смоге утра стучал дятел.
    - Нет, - процедил он, - только не это.
    Захотелось закрыть глаза и вернуться в детство. Захотелось просто исчезнуть отсюда, из этого города, из этого мира. И Геннадий, может быть, так и сделал, но… он нащупал палку:
    - Вот так…
    Поднялся:
    - Еще посмотрим…
    Пошел вперед. Вниз по течению. К своей Атлантиде:
    - Это не моя Атлантида, - твердил он, - не моя. Не моя. Не моя…

    Его подобрали рыбаки несколькими днями позже.
    - Сначала мы подумали это кукла такая, а глянем ближе  - человек, - рассказывал один из рыбаков дежурному врачу «Скорой помощи», - избили его, видно, и бросили. Тут часто такое бывает. Все тайны хранят Ангара да Китой. Мафия так обычно в прорубь бросает или в ведро с цементом  и в реку, а это хулиганье простое, нарки, может…

    В палате их было четверо. Геннадий ни с кем не разговаривал. И никого не слушал. Он пытался вспомнить, кто он? Как здесь оказался? Что было? Как его зовут?.. И не мог вспомнить ничего. Совсем ничего. Неплохой шанс начать жизнь сначала?! Но отпечаток на пальце от обручального кольца маячком из прошлой жизни посылал сигналы. Было прошлое, и детство было, и юность, и любовь… Было. Многое было…
    Его сфотографировали, и месяц показывали в новостях по всей Иркутской области. Геннадия никто не узнал. Выписали его в никуда через полтора месяца.
    - Не держать же  здорового, - ответила журналисту местной газеты главврач больницы.

    Мужчина вышел, в потрепанной дубленке, которую ему принесла разносчица еды из столовой тетя Зина, в истоптанных сапогах «Алясках» от соседа по палате, и в собственных брюках, с которых так и не отстиралось пятно между ног. Он посмотрел на трубы, возвышающиеся над городом и беспрерывно дымящие… Дым больно кольнул сердце, что-то знакомое проскользнуло сквозь память и пропало…
    «Дым. Всё – дым».
    Он пошел, не зная куда. Пошел вперед. Сквозь чуждый ему город, сквозь чуждых ему людей… Пошел… Веря, что рано или поздно он найдет свое место на Земле. Найдет своё – потерянное… Забытое… Пошел… Первооткрыватель собственной Атлантиды. Пошел, не обращая внимания на дождь, который вдруг хлынул посреди зимы, что чуждо для этих краев. Пошел, где-то в глубине души зная, помня  - мы часть тех, кого потеряли, и у каждого из нас своя… Атлантида.

    Наверх


    ГРОБЫ


    Дождь всегда кстати. Под дождем всё одинаково. Серо. Не чётко. Сокрыто. Старик принес доски в дождь.
    - Чтоб поменьше любопытствующих было, - объяснял он жене Валентине, - а то ведь разговоры пойдут. Одна Шура чего стоит…
    Дождь и старик как сговорились. Словно одно целое, они действовали сообща. У дождя и старости - у них вообще много общего.
    Второй гроб (для жены) старик сколотил, когда за окном поливало.
    - Это не небо плачет, - говорил старик громко, - это человеческие слезы, людьми пролитые… Слышь, Валь, а Шурка меня, когда я последние доски заносил, засекла. Вышла на площадку и спросила: «На кой, дед, тебе досок столько? Я, - говорит, - считать устала, сколько ты их в квартиру перетаскал…»
    - Знаю, она меня уже сто раз про доски спрашивала, - старушка сидела в кресле рядом с только что сколоченным гробом. Она одета во все серое. В комнате «зале» сумрачно. Только гроб - темно-желтое пятно - кажется реальным, одухотворенным, живым…
    На старике серая роба. Старики худы  и сильно похожи друг на друга, за шестьдесят лет совместной жизни всё становится на всё похоже, даже окружающие вещи (шкаф, сервант, стол, два кресла, нерабочий телевизор…). Одинаковые залысины, схожие морщины вокруг глаз и на подбородке… Зубы вставные. У Валентины не видит правый глаз, дед Егор  жалуется на левый. Обоих мучают артрит и соли… Ночами плохо спят и видят одинаковые сны…
    В зеркале – большом, во весь шкаф - отражается почти весь зал. Если пристально вглядеться в левый угол зеркала, виден кусок другого гроба. Гроб стоит в коридоре возле «тёщиной», его старик сколотил позавчера, в дождь, для себя:
    - Я должен первый уйти, сердцем чую, - бубнил два дня назад старик, - и случится это в дождь, помяни мои слова, мать. Дождь всю жизнь со мной рука об руку. Особенно теперь, перед смертью…
    Гробы не помещались в «тёщиной» – маленькой комнатенке между залом и кухней, где старики хранили дорогие им вещи прошлого – любимые в молодости пластинки, проигрыватель, книги, журналы, швейную машинку, лыжи…
    Гробы старики решили перенести в спальню:
    - Надежней будет, - пыхтела старушка, поднимая обструганный деревянный ящик за один край, - Шура или ещё кто нагрянет, делов будет…
    Дед взял другой конец гроба:
    - Это мой или твой? - спросил он, - я чё-то попутал.
    Баба Валя выдохнула:
    - Да какая разница, понесли, давай живей, чует моё сердце, придет кто к нам сегодня.
    - Угу, - старик встряхнул ящик, - тяжел гроб.
    - Надо будет на неделе обшить их чем… Некрасиво так. И занозы…
    Дед соглашался, кивал, пыхтел:
    - Скока зато мы с тобой денег сэкономили…
    - Тыщ пять, наверно?..
    - Побольше, Валюш, в ритуалке, когда я глядел там, один такой все пять стоил, бархатом обшит красным, с золотыми лентами…
    - Это мы с тобой хорошо придумали, ещё не все мозги растеряли.
    Старики дружно засмеялись.
    - Не уронить бы, дед, а то шуму будет…
    - Гром на улице, если что, можно подумать. Дождь ведь вон как льёт.
    - Ага, - сказала старушка, - дождь. Всё время дождь, будто так и надо…

    Про крышки для гробов дед вспомнил наутро. Проснулся, ещё не было шести, и разбудил жену:
    - Крышки-то забыли, - деда Егора затрясло, - напрочь из головы вылетело. Надо же про крышки забыть, совсем напрочь…
    - Чё разнервничался?! - поднялась с кровати баба Валя, - успеешь крышки сбить. Глянь, как тебя колотит, смотри, так и до инфаркта дотрястись можно, не двадцать лет, все восемьдесят…
    Дед подошел к окну, раздвинул занавески:
    - Дождя нет, - всхлипнул, - может, ещё нагонит?
    - И чего тебе дождь сдался, принесешь пару-тройку досок, ничего не станет и без дождя. Шурке всё равно я сказала, что для рассады ящики делаем, она не допетрит… Не додумается…
    Старик сел рядом с женой. Два открытых гроба стояли между стеной и отодвинутыми, соединенными в одну кроватями.
    - Племяша нашего, Павлика, в бельевом шкафу хоронили, - вдруг тихо пробормотала старушка, - в Азербайджане в девяносто девятом. Денег на гроб не было. Русские потому что. Говорила же им, писала, бегите оттуда, а они всё одно заладили – Родина. И могилки теперь неизвестно где и как?..
    - Может, правда от шкафа дверцы снять?! Подойдут ведь… Если что, обстругаю…
    Переглянулись.
    - Павлуша, говорят, в шкафу бельевом не поместился, высокий был племяш, так ему добивали еще с локоть фанеры… Бедняжечка, весь Афганистан прошел, а тут…
    - Я пойду, двери шкафные замерю…
    - Там и петли готовые, покупать не надо.
    - Ты, мать, всю жизнь дело говоришь, - дед чмокнул жену в подбородок, - если бы я тебя не слушал, помер бы давно от пьянки в какой канаве…
    Валентина обняла деда, уткнулась лицом в живот:
    - Кожа и кости. Вроде и кормлю тебя, а дохляк.
    - Так смерть, поди, всю еду вместо меня ест. Себе в рот кладу, а она, подлая, жует и глотает, жует и глотает… - хохотнул, - ты тоже, мать, не плюшка, щеки вон впали…
    - Глядишь, так и исчезнем совсем, и гробы не понадобятся?..
    - Гробы всегда будут надобиться. Это ведь второй дом. В земле без гроба лежать нельзя. Не положено. Закон такой Божий, неписаный. Земля-матушка всех, кто без гроба, вытолкнет из себя рано или поздно.
    - Ишь, что ты знаешь! Никак Петр-плотник, алкаш проклятущий, так говорил?!
    - Мать, ну ты как вспомнишь!
    - Он как напьется, знаю его, вечно про Бога вспоминает. Вот и призвал его Бог к себе, к ответу… Договорился.
    - А чё? Угорел Петро...
    - Боженька наказал.
    - Петр тоже себе гроб собирался мастерить, говорил, что и место на кладбище выкупит, не успел…
    Валентина отпустила мужа, поднялась:
    - Пора новый день начинать.
    - Глянь, заморосило. Дождь. Я же говорю, мы заодно…

    Двери от шкафа подошли.
    Егор закрутил последний болт, проверил, как села петля, открыл и закрыл лакированную дверцу гроба.
    - Скрипит как, мертвого разбудит.
    - Надо бы оба гроба опробовать, - Валентина подошла к своему гробу, взялась за ручку-кольцо, потянула, крышка-дверь легко поддалась, - постелить на дно надо что-нибудь…
    Она взяла с кровати одеяло.
    - Хочешь лечь?
    - И ты своё бери и тоже залезай. Ложись. Привыкать будем.
    Старик открыл свой гроб, свернул вдвое одеяло, постелил:
    - Подушку возьми.
    В гроб деда Егора перекочевала и подушка.
    - Ты зачем ногами к дверям ложишься? - захрипела и закашлялась,
    разволновавшись, Валентина, - совсем рехнулся, что ли?! Живой ведь пока ещё!
    Дед переложил подушку на другую сторону гроба:
    - Не верю я во все эти твои приметы.
    - Это не мои приметы, дурень, так отродясь было.
    Егор промолчал. Залез в свой гроб, сел:
    - Дождем как пахнет. Все доски пропитались, пока я их с огорода нес, -
    старик лег. Шумно втянул носом воздух, - какой запах… Тихо, спокойно… Чем не жизнь?! Не вылезал бы отсюда вечно, - и закрыл крышку.
    Баба Валя легла в гроб, вдохнула:
    - Деревом пахнет, досками, слышь, дед?!
    Из соседнего гроба раздалось непонятное мычание.
    - Деревом пахнет, а не дождем, говорю, - повторила она, - я не буду крышку закрывать, так и задохнуться недолго.
    Снова мычание.
    - Ты там не того, случаем?! - Валентина поднялась, в пояснице громко хрустнуло, - ох, батюшки, чуть не переломилась. Дед?! Слышь меня или нет?! Вылезай давай, помоги мне!
    Ни звука.
    - Да что ты будешь делать… Дед?! Егор!.. Вылезай! Мне, правда, в спину ступило, не разогнусь! Егор!.. Чтоб тебя…
    На стене висели часы, подарок дочери, Валентина считала круги секундной стрелки, собиралась с силами. Рывок на тридцатом кругу стрелки, и старушка вывалилась из гроба:
    - Егор…
    На четвереньках она подползла к гробу мужа. Ухватилась за ручку, дернула. Крышка не поддавалась.
    - Да что же это?! Егор!.. Ети твою мать!..
    Ещё попытка. Гроб не отпускал своего жильца. Старушка дергала ручку, кричала, стучала, плакала… Гробовое молчание было ей ответом. Вдобавок за окном по подоконнику и в стекла застучал дождь. Сначала тихо, потом сильнее и сильнее…

    Уснула возле гроба мужа. Обняла теплые доски гроба, ощущая тонкой, дряблой кожей каждую занозку,  уснула. Без сновидений.
    Разбудил стук. Глухой, далекий стук.
    «Егор. Гроб. Крышка. Загробие…»
    Проснулась, позвала:
    - Егор?..
    Прислушалась. Из гроба не доносилось ни звука.
    Стучали. Тарабанили в дверь.
    «Шурка?!»
    - Иду, - пискнула Валя и оперлась на гроб мужа, поднялась. В позвоночнике стрельнула боль.
    - Мать честная…
    «Доковылять бы».
    В спальне, во всей квартире полумрак. Серость. Мимо зеркала к двери, а в зеркале, кроме неё, кто-то ещё. Валентина вскрикнула.
    - Мама?! - за дверью была дочь.
    - Деда! Ба! - с восьмилетним внуком Даней.
    - Валя! Егор! - и, куда без неё, соседка Шура.
    - Сей-ч-час… - она потянулась к замку, в горле не слюны, в груди разгорается пламя изжоги, или это сердце?! Она им так и не открыла, упала, схватившись за тощую грудь, на лоскутный коврик и выдохнула, - гроб-ы-ы-ы…

    - … дождь, как всегда, не кстати, - сказала дочь Полина. Она разговаривала с кем-то по сотовому телефону, нервно курила, ходила из кухни в коридор к входной двери и таким же маршрутом обратно, - …она не разговаривает, какие-то ящики сколотили. Я понятия не имею, где батя. Тетя Шура, соседка, говорит, видела его дня два назад, когда он доски с огорода таскал, на рассаду, дескать. Нет никакой рассады, с чего бы?!

    Наверх


    Код для вставки анонса в Ваш блог

    Точка Зрения - Lito.Ru
    Игорь Корниенко
    : . Прозаические миниатюры.
    Это большой сборник, который обязательно надо прочесть. Хотя бы потому что автор получил премию Астафьева, а её кому попало не дадут.
    28.05.08
    <table border=0 cellpadding=3 width=300><tr><td width=100 valign=top></td><td valign=top><b><big><font color=red>Точка Зрения</font> - Lito.Ru</big><br><a href=http://www.lito1.ru/avtor/zarema>Игорь Корниенко</a></b>: <a href=http://www.lito1.ru/sbornik/4739></a>. Прозаические миниатюры.<br> <font color=gray>Это большой сборник, который обязательно надо прочесть. Хотя бы потому что автор получил премию Астафьева, а её кому попало не дадут. <br><small>28.05.08</small></font></td></tr></table>


    А здесь можно оставить свои впечатления о произведении
    «Игорь Корниенко: »:

    растянуть окно комментария

    ЛОГИН
    ПАРОЛЬ
    Авторизоваться!





    НАШИ ПАРТНЁРЫ



    Журнал «Контрабанда»





    Издательский проект «Современная литература в Интернете»





    Студия «Web-техника»





    Книжный магазин-клуб «Гиперион»





    Союз писателей Москвы





    Фонд социально-экономических и интеллектуальных программ





    Илья-премия



    Поэтический альманах «45-я параллель»

    Поэтический альманах
    «45-я параллель»





    Литературное агентство «Русский автобан»

    (Германия)


    О проекте:
    Регистрация
    Помощь:
    Info
    Правила
    Help
    Поиск
    Восстановить пароль
    Ожидают публикации
    Сервис:
    Статистика
    Люди:
    Редакция
    Писатели и поэты
    Читатели по алфавиту
    Читатели в порядке регистрации
    Поэты и писатели по городам проживания
    Поэты и писатели в Интернете
    Lito.Ru в "ЖЖ":
    Дневник редакции
    Сообщество
    Писатели и поэты в ЖЖ
    Публикации:
    Все произведения
    Избранное
    По ключевым словам
    Поэзия
    Проза
    Критика и публицистика
    Первый шаг
    История:
    1990 - 2000
    2000 - 2002
    2002 – 2003
    Книги
    Online:
    Новости
    Блоги
    Френд-лента
    Обсуждение
    Вебмастеру:
    Ссылки
    HTML-конвертер
    Наши баннеры
    как окупить сайт

    Offline:
    Петербург
    Одесса
    Минск
    Нижний Новгород
    Абакан
    Игры:
    Псевдоним
    Название романа
    Красный диплом
    Поздравление
    Биография писателя
    Все игры
    Информация:


    Rambler's Top100 Яндекс цитирования Dleex.com Rating