п»ї Точка . Зрения - Lito.ru. Родион Вереск: Оригами (Сборник стихов).. Поэты, писатели, современная литература
О проекте | Регистрация | Правила | Help | Поиск | Ссылки
Редакция | Авторы | Тексты | Новости | Премия | Издательство
Игры | «Первый шаг» | Обсуждение | Блоги | Френд-лента


сделать стартовой | в закладки | вебмастерам: как окупить сайт
  • Проголосовать за нас в сети IMHONET (требуется регистрация)



































  • Статьи **











    Внимание! На кону - издание книги!

    Родион Вереск: Оригами.

    Искусство оригами - это, на мой взгляд, эдакий аватар поэзии. Имея определённые навыки, из простого бумажного листа можно скрутить практически что угодно. Так и поэт, имея в наличии ту же бумагу (ну, или открытый файл текстового редактора как её современный и весьма практичный заменитель) и собственные навыки, способен создать или воссоздать целую жизнь, целый мир.

    Мне кажется, любой ценитель стихов Родиона Вереска не может не обратить внимание на то, что этот замечательный поэт в своём творчестве именно что - создаёт и воссоздаёт мир. Редко встречающееся у современных молодых поэтов внимание к бытовым деталям - это характерная черта поэзии Родиона. Многие поэты чужды быта, чужды обыденности - они тщательно выписывают чувства, а окружающую их героя реальность описывают двумя-тремя штрихами с одной-единственной целью: подчеркнуть его, героя, внутреннюю жизнь (я тоже грешна, признаюсь). В поэзии Родиона Вереска внешний и внутренний мир сосуществуют в какой-то удивительной цельности, граница между ними не сдвинута в ту или иную сторону. Вечность и Обыденность равны в правах и неотделимы друг от друга.

    Единственное, что мне не понравилось - это "костлявые руки ветвей". Всё-таки поэт уровня Родиона Вереска и расхожие клише - две вещи несовместные. Ну да, как говорится, и на старуху бывает проруха.

    Редактор литературного журнала «Точка Зрения», 
    Лиене Ласма

    Родион Вереск

    Оригами

    2010

    Февраль. В тишине загорается свет Снегири Полдник казался невкусным Отступая Воспоминания о завядшем фикусе Компас Нижегородцам Станция Ночь Нулевые Парашют Альпинистам Рубикон Оригами Шёл по улице мальчик Зеркало Поводок


    Февраль. В тишине загорается свет


    Февраль. В тишине загорается свет.
    Я вижу костлявые руки ветвей,
    Поросший седеющим мохом кирпич,
    Тупую лопату и старый «Москвич».

    Я вышел из утра, где чайник дышал,
    Где мама учила завязывать шарф.
    И было дождливо, и было светло –
    Сияло, штормило, сушило, мело.

    Ржавела на бампере чёрная сталь,
    Ветшал под колёсами пыльный асфальт.
    Темнело. Вставали сплошной чередой
    Зажжённые окна ночных городов.

    А утро осталось рисунком большим
    В дощатом замкадье, в ольховой глуши…
    Глотают сугробы сыреющий дом,
    И лампочка меркнет над шатким крыльцом.

    Я слышу: играет знакомый куплет.
    Я вижу: синеют снега в феврале,
    И дед про себя напевает, жуя:
    «Гренада, Гренада, Гренада моя!..»



    Наверх


    Снегири


    В жизни есть середина короткого февраля,
    Воспоминания о Незнайке, картины Саврасова,
    Снегири на антенне, угрюмый сосед Колян,
    Чем-то похожий на Ватсона.
    Наклонясь, собираешь рассыпанный винегрет
    Из непроявленных фотографий, оброненных реплик
    Заплутавших друзей и пытаешься дать совет
    Самому себе. О поребрик
    Искрит горячий окурок. В черепе ломит кость.
    Ищешь, как Шерлок, во времени потаённый карман.
    Солнечный город спит. До грачей ещё далеко.
    Заглядывает в глаза застоявшаяся зима.
    Фея давно умерла. Увёз голубой вагон
    То, что должно было сбыться на громкие «раз, два, три»…
    В жизни есть семафоры, заснеженный перегон
    И электричка до станции Снегири.



    Наверх


    Полдник казался невкусным


    Полдник казался невкусным. Я был привередливым сыном.
    Тёмно-серая тень от комода падала на кровать.
    Солнце жгло подоконник и подсвечивало паутину.
    Трескался лёд на реке, и река называлась Нева.
    Город – это сплошные лестницы, выщерблины, перила,
    Жёлто-бордовый пол, холодные трубы, хвойное мыло,
    Рассыхающийся табурет,
    На обрывке газеты – выцветающие чернила,
    На бесцветном экране – белый балет.

    Вода заливала ступени, синий фломастер волны
    Рисовал на альбомном листе. Били в глаза лучи.
    Это было начало: коридор, тугая щеколда,
    Мамин голос, Ленинградский батон с молоком на полдник,
    И на балконе – грачи.



    Наверх


    Отступая


    Отступая, он помнил, что выспался, что детство закончилось несколько лет назад.
    Воздух теплел. По сосновой коре обветренной карабкались муравьи.
    Было всё просто: хлипкие пуговицы, приторная сгущёнка, холщовый рюкзак.
    Дорога душила гору. Маячил огнями потрёпанный пост ГАИ.

    Было всё быстро, как будто футбольный матч заканчивался на жёсткой сырой траве,
    Кто-то кричал «Захват!», а ему казалось: в его ворота забили гол.
    Летела земля – из-под ног, из-под солнца встающего, из-под вскрывшихся синих вен,
    Как летел сейчас в темноту захватанный и затоптанный карцер-вагон.

    Отступая, он знал, что прошлое - это Али-Баба и песня про старый вальсок,
    Это крепкие рукопожатия, утро обветренное, но сейчас
    Разрастался удушливый вечер. Колотились колёса, и поезд шёл на восток,
    Туда, где дымящие тёплые трубы растапливали зимы каркас.

    Надпись приказывала: «Не прислоняться». Нарушив приказ, всплывая в людской волне,
    Он одёрнул засаленный камуфляж, стиснул тяжёлый звенящий карман
    И начал карабкаться вверх, за бесцветный воздух цепляясь руками, которых нет.
    Блестел потолок. Было вечно молчание. И был безнадёжен таран.


    Наверх


    Воспоминания о завядшем фикусе


    Ей было сорок. Она умерла от рака
    В Ленинграде послевоенном, в большой палате.
    Дома на шатком столе лежала бумага,
    А в шкафу висело старое летнее платье.

    В комнате пол паркетный. Окно на Фонтанку.
    Тот же ветер в форточку, тот же полдень в июле.
    Муж ел варенье, а дочка дула на манку
    С маслом. Мужа звали Аркадий, а дочку – Юля.

    Ну, а потом – сами знаете – гарь, подвалы,
    Капуста у Исаакия, суп из обоев,
    Полуживые трамваи, фикус завялый,
    Бидоны, ночные салюты и всё такое…

    Штопала, хоронила, ходила к соседке
    Мёрзнуть у радио, слушать «Жизель» и «К Элизе»,
    Опять хоронила, письма писала мелким
    Почерком куда-то на запад, в Полесье лисье.

    А когда буханки стали желтей и ширше,
    Когда возвращалась с Волыни, с могилы брата,
    Хотелось спросить у грузной седой кассирши
    В роговых очках: «Три плацкарта до Ленинграда».



    Наверх


    Компас


    Стрелки ложатся на бок. Над островом Аарчым
    Чайки сигналят камням, направляя клювы в холодный фронт.
    Где-то на буром материке,
    Где в подвалах лужи и мхи,
    А на плоских крышах суше и жарче,
    Где в выметенных дворах не рассеялся запах костров,

    Ломаются светофоры.
    Обречённые в пробках стоять,
    Перетряхивая эфир,
    Мы случайно из телефонов
    Стираем длинные номера.
    Мы такие взрослые,
    Что раньше об этом только мечтать и мечтать
    До утра.

    Где-то в городе, который зовём по привычке «этот»,
    До которого – серия короткометражки и полжизни лёта,
    Мы носим тепло под курткой,
    Загораем в лоджии,
    Набирая в ладони фотоны света, -
    В этом заблудшем циклоне, в этих сосновых широтах…

    А стрелки точат колёса. Считаем шпалы и параллели,
    Мчимся вниз - от плесени, от дождей,
    От громовых канонад.
    Завтра будет теплее – будет полный рабочий день,
    Чемпионат по футболу
    Или рельсовая война.

    А дальше – пустыня.
    Иногда так хочется пить,
    Что, кажется, выпил бы волны
    Всех океанов, проливов, морей и лагун.
    Мы такие взрослые,
    Что только чаек сухарями кормить
    На каменистом ветреном берегу.



    Наверх


    Нижегородцам


    В такую жару
    Лишь вытряхивать серый песок
    Из запылённых сандалий,
    Вывешивать бельё на балкон
    Или смотреть «Операцию Ы»…
    Только тикают стрелки
    И крутятся, как чёртово колесо,
    Только трескается бетон
    И поскрипывают полы.

    А мы, разомлевшие и хлебосольные,
    Отходим от послеобеденной спячки
    И смотрим сверху на горизонт
    С нашей восстановленной колокольни,
    С нашей заброшенной водокачки
    В этот горячий сезон.

    Нас много. Мы, если хотите, - племя,
    Если хотите, - рать,
    В асфальт закатавшая
    Этот лесистый погост.
    В это жаркое время
    Операция продолжается.
    Мы почти закончили вымирать,
    Укрепили набережную
    И построили метромост.

    Наше детство – терраса.
    Мы привыкли есть на завтрак омлет,
    Носить матроску
    Или юбку в горошек,
    Чертить на асфальте классы,
    Скатываться в овраг
    Разгоняющемуся трамваю вслед
    И слушаться деду Лёшу.

    Справа река. Дырявая баржа легла на дно.
    В такое пекло только чистить раковину
    Или размораживать холодильник…
    Слева тоже река. И третьего не дано.
    Город плывёт между бакенами –
    Многопалубный, жаркий, пыльный.



    Наверх


    Станция Ночь


    В этот июль сосны рыжей костров,
    Солнце красней детских брусничных лет…
    Синий букварь: нива, комбайна ромб,
    Поезд идёт мимо ржаных полей.

    Скрежет колёс. Как в кружевную старь:
    Липкий стакан, маковой сушки треск.
    Станция Ночь. Камни, болота, гарь:
    То ли мазут, то ли горящий лес.

    Кадр из весны: мчимся назад сквозь дым.
    Папин берет, мамина россыпь бус.
    Ужин: омлет, быстрый глоток воды
    Или хурма, вяжущая на вкус.

    Счётчик трещит, вечер сменил цвета:
    Синий асфальт, рыжие фонари.
    Старый конверт. Фото. Кусок холста.
    Бросить в костёр… Искра – и всё горит.

    Двери в огне, лестница, потолок,
    Рваный букварь, высушенный букет…
    Станция Ночь. Душных окраин смог.
    Детский кулак в смуглой сырой руке.



    Наверх


    Нулевые


    Мне не жалко Москву – здесь эпохи короче квартирников.
    Псевдоблюзовый ужин: сашими, имбирь, «Филадельфия»…
    Псевдоджазовый завтрак: эспрессо, чуть тёплые сырники…
    Гришковцы, Пастернаки-Чуковские, Пушкины-Дельвиги.

    За стеклом чьи-то пухлые губы хватают пирожное,
    И, как в зеркале, флигель и ковш. Потрошёная улица.
    Только ждать светофора и лить из пустого в порожнее
    Серомясый цемент. И от сварочных всполохов жмуриться.

    Грязнотелый забор и ручей, из-под досок сочащийся.
    Серый смог. Чёрный грач под колёсами - утро нелётное.
    Я на ощупь иду по Москве этим летом дымящимся.
    Тротуар. Запылённые джинсы, футболка и шлёпанцы.

    Трёт глаза пожилая. Видать, катаракта. В расфокусе
    Предосенняя сушь. За углом перспектива теряется.
    Нулевые. На выжженных клумбах – завядшие крокусы.
    Непослушный ребёнок у мамы из рук вырывается.



    Наверх


    Парашют


    Иногда услышишь сквозь чёрно-белый гул:
    «Журавли над Москвой!». Испуганно скрипнет стул
    И погаснет экран, и останется тишина с пылинками.
    Над землёй – межсезонье. Молния. Разворот
    На 180. И, как щепку, трясёт самолёт.
    Падать не больно, если раскроется парашют
    Над льдинками.

    Мама мешает кисель, приговаривая заодно:
    «Ты вырастешь из этого города,
    Из этого дома,
    Из этих штанов…»
    Пристегнув ремень, я вспомню воду нагретую -
    Как учился ходить, как потом учился летать
    На кровать с пианино, как учился считать
    Шаги соседки в чулках и берете,
    Которой всё фиолетово.

    А потом – гроза,
    Двое под зонтиком, и кругом вода…
    Разводные мосты, соединяющие города,
    А потом себя самого парировать
    И увидеть крылатую тень, распятую на траве,
    Фиолетовой осенью, на подлёте к Москве,
    Из самолёта, который снижается,
    А кажется, что пикирует.



    Наверх


    Альпинистам


    А у нас всё горизонтально –
    Тротуары, карнизы и перекрытия…
    Линейка и лист планшета:
    Перекрёстков косые штрихи,
    Глухой параллелепипед
    Получердачной обители
    С осыпающейся мозаикой
    Потолочной седой шелухи.

    День заканчивается лестницей.
    Если хватает везения,
    Если усилится ветер,
    Можно, рукав теребя,
    Прятать под мышкой перчатки
    И совершать восхождения
    По спиралям кошачьих подъездов
    Или внутри себя.

    А у нас нет Джомолунгмы,
    Нет Монблана и горной цепи Атлас.
    Если хочется поотшельничать,
    Поворошить то ли снег, то ли соль,
    Мы бросаем атлас, садимся в метро
    И взбираемся на Парнас,
    Пахнущий жжёной резиной,
    Пивом и колбасой.



    Наверх


    Рубикон


    Я чувствовал, что пора идти.
    Темнел коридор в октябре,
    Отец то вспыльчив бывал, то тих,
    Гладил кошку, курил, старел.

    И говорил, махая рукой,
    Что времени хоть отбавляй,
    Что каждый верит в свой Рубикон
    И в свой полуночный трамвай.

    Потели окна. Хотелось встать,
    Влезть в ботинки и вызвать лифт.
    В холодном воздухе на асфальт
    То окурок падал, то лист.

    Разбег. И лишь в затылок глядят
    Два кошачьих глаза-стежка.
    Я это чувствовал, перейдя
    Не то Рубикон, не то МКАД.


    Наверх


    Оригами


    Стены из крашеного бетона,
    Окна из треснувшего стекла,
    А за окнами – балконы, балконы,
    А под окнами – осыпавшиеся кроны
    И первого снега балласт.

    Учитель диктует: «Жёлтые зори,
    И небо над морем - сусальное золото…»
    Нас тридцать, двадцать… Нет, только двое.
    У нас тоже есть море – плоское море
    На другом конце остывшего города.

    Учитель диктует: «Надежда пропала,
    Катерина бросилась в волны с обрыва,
    Её тело голодная рыба клевала…»
    А ты всё послушно в тетрадь записала.
    Ты же знаешь – я ненавижу рыбу!

    Ты же помнишь, я как-то разбил колени,
    Когда твоё имя писал на заборе.
    День такой же белёсый был, позднеосенний,
    А ты смеялась на большой перемене,
    В столовой, где пахнет картошкой и хлором.

    Я хотел закричать, что сделаю оригами
    Из твоей тетради, что доехать можно
    На метро до моря, где закат над волнами…
    А ты сидела под пластмассовыми цветами
    И ела рыбу с картошкой.



    Наверх


    Шёл по улице мальчик


    Нам говорили: «Образ Желткова правдив,
    Хоть и чуть-чуть идеален…»
    Щёлкали ручки, кривлялись чёртики на полях тетрадей.
    Я думал: «Вот первый снег за окном,
    Вот идёт незнакомка, почему-то не по сезону,
    Под красным зонтом,
    На остановке её встречает какой-то лысеющий дядя.

    Нам говорили: «Обожествление женщины»,
    «Стихи о прекрасной даме»,
    «Поэзия Блока – вершина русского символизма…»
    Меня подташнивало,
    Но я знал, что сейчас не тюрнюры
    И не «Маменька, я в отчаянии!..»,
    Что новый век наступает
    На заснеженной скользкой окраине
    И что асфальт под ногами,
    А не обтёсанный камень.

    Я слышал: «Акмеисты побаивались красных,
    Замерзали в Блокаду,
    А оставшиеся захлёбывались лимонадом
    На советских курортах.
    Просто посмотрите в окно…»

    За окном становилось темно,
    Я застёгивал куртку,
    Натягивал колючую шапку.
    У меня почему-то всё время
    Развязывались шнурки.
    Город мигал светофорами,
    По стёклам снежинками бил.
    Шёл по улице мальчик, -
    Не шёл, а бежал
    В светящуюся фонарную сторону,
    Потому что любил ноябрь,
    Потому что любил.




    Наверх


    Зеркало


    Счастье, которое есть,
    Улыбнётся с балкона,
    Небрежно поправит браслет
    И исчезнет за занавеской,
    На ветрено-паркетной меже,
    Там, на панельном,
    Блуждающем в вечере, этаже.
    Встрепенувшись, завоет лифт,
    Оглушая молчаливый подъезд.

    Кто-то скажет: «Привет!»,
    И я тоже скажу «привет!»,
    Кто-то ткнётся в моё плечо,
    Кто-то включит в прихожей свет.
    И немного замедлится темп. Ссутулится
    Тень, развязывающая шнурки,
    Откладывающая зонт.
    В моей куртке – запах ноябрьской улицы,
    В моих сутках – 240 часов.

    Я вернулся. Кто-то кивнёт,
    Затянет потуже халат.
    «Только курить и ждать тебя,
    Только слушать, как лифт гудит,
    Останавливаясь то там, то здесь,
    И носить под халатом счастье,
    Которое есть…»

    Скрип половиц. Чирканье зажигалки.
    А за бетонным бортом – вода
    Точит отсыревший асфальт,
    Фонари оплывают, как воск.
    Я выключаю свет, обо что-то
    В потёмках бьюсь головой.
    Молча ступаю в комнату,
    Гляжу в зеркало,
    А там – никого.




    Наверх


    Поводок


    Он женат и воспитывает собаку.
    Из приоткрытой двери, на лестницу выходящей,
    Тянет пыльной весной, хотя на часах - ноябрь:
    Чёрный хлеб со шпротами, сушки с маком,
    Чайник кипящий.

    Телек ведёт разговор. Он переключает программу,
    Кладёт сигареты на подоконник.
    Мама звонит. Он молча сбрасывает.
    «Пожалуйста, мама!
    Не звони сегодня…»

    А на лестнице тихо. На ступенях играет солнце,
    Зайчик от наручных часов
    Перепрыгивает с одной стены на другую.
    Тянет вниз поводок – через перила, бордюры, лужи,
    Через дворы-колодцы -
    Только ботинки жмут, только в уши дует.

    Скоро придёт жена, откроет пачку салями,
    Глянет в окно накрашенными глазами…
    «Там так тепло! Погуляй с собакой
    И не забудь позвонить маме!»
    И он гуляет с собакой целыми днями.




    Наверх


    Код для вставки анонса в Ваш блог

    Точка Зрения - Lito.Ru
    Родион Вереск
    : Оригами. Сборник стихов.
    В поэзии Родиона Вереска внешний и внутренний мир сосуществуют в какой-то удивительной цельности, граница между ними не сдвинута в ту или иную сторону.
    14.12.10
    <table border=0 cellpadding=3 width=300><tr><td width=100 valign=top></td><td valign=top><b><big><font color=red>Точка Зрения</font> - Lito.Ru</big><br><a href=http://www.lito1.ru/avtor/veresque>Родион Вереск</a></b>: <a href=http://www.lito1.ru/sbornik/5833>Оригами</a>. Сборник стихов.<br> <font color=gray>В поэзии Родиона Вереска внешний и внутренний мир сосуществуют в какой-то удивительной цельности, граница между ними не сдвинута в ту или иную сторону. <br><small>14.12.10</small></font></td></tr></table>


    А здесь можно оставить свои впечатления о произведении
    «Родион Вереск: Оригами»:

    растянуть окно комментария

    ЛОГИН
    ПАРОЛЬ
    Авторизоваться!





    НАШИ ПАРТНЁРЫ



    Журнал «Контрабанда»





    Издательский проект «Современная литература в Интернете»





    Студия «Web-техника»





    Книжный магазин-клуб «Гиперион»





    Союз писателей Москвы





    Фонд социально-экономических и интеллектуальных программ





    Илья-премия



    Поэтический альманах «45-я параллель»

    Поэтический альманах
    «45-я параллель»





    Литературное агентство «Русский автобан»

    (Германия)


    О проекте:
    Регистрация
    Помощь:
    Info
    Правила
    Help
    Поиск
    Восстановить пароль
    Ожидают публикации
    Сервис:
    Статистика
    Люди:
    Редакция
    Писатели и поэты
    Читатели по алфавиту
    Читатели в порядке регистрации
    Поэты и писатели по городам проживания
    Поэты и писатели в Интернете
    Lito.Ru в "ЖЖ":
    Дневник редакции
    Сообщество
    Писатели и поэты в ЖЖ
    Публикации:
    Все произведения
    Избранное
    По ключевым словам
    Поэзия
    Проза
    Критика и публицистика
    Первый шаг
    История:
    1990 - 2000
    2000 - 2002
    2002 – 2003
    Книги
    Online:
    Новости
    Блоги
    Френд-лента
    Обсуждение
    Вебмастеру:
    Ссылки
    HTML-конвертер
    Наши баннеры
    как окупить сайт

    Offline:
    Петербург
    Одесса
    Минск
    Нижний Новгород
    Абакан
    Игры:
    Псевдоним
    Название романа
    Красный диплом
    Поздравление
    Биография писателя
    Все игры
    Информация:


    Rambler's Top100 Яндекс цитирования Dleex.com Rating