п»ї Точка . Зрения - Lito.ru. Александр Балтин: Странное происшествие (Сборник рассказов).. Поэты, писатели, современная литература
О проекте | Регистрация | Правила | Help | Поиск | Ссылки
Редакция | Авторы | Тексты | Новости | Премия | Издательство
Игры | «Первый шаг» | Обсуждение | Блоги | Френд-лента


сделать стартовой | в закладки | вебмастерам: как окупить сайт
  • Проголосовать за нас в сети IMHONET (требуется регистрация)



































  • Статьи **











    Внимание! На кону - издание книги!

    Александр Балтин: Странное происшествие.

    Три мастерски написанных рассказа - казалось бы, очень разных, но объединённых... ощущением безнадёжной хрупкости жизни, пожалуй.

    Мальчишки, клянущиеся друг другу никогда не умирать. Странный гражданин, словно бы вышедший из цветаевской "Поэмы воздуха" (помните? - "Предел? — Осиль:/В час, когда готический/Храм нагонит шпиль/Собственный"). Брат и сестра, пропавшие в лесу. Герои, так неловко - но, может быть, кстати? - напоминающие читателю о том, что жизнь - конечна, к тому же - конечна внезапно и не всегда справедливо.

    Редактор литературного журнала «Точка Зрения», 
    Лиене Ласма

    Александр Балтин

    Странное происшествие

    2011

    Коммунальная кантата Странное происшествие ПРОПАВШИЕ ДЕТИ


    Коммунальная кантата


    Вороны роняют круглые шарики грая, и медленно плывущий белый пух – тополиный июньский снег – контрастирует с ними, звонкими…
    Двор, образованный суммой домов, есть часть сложной, разветвлённой лабиринтом системы – и несложно заплутать среди бесчисленных переходов, арок, тупичков, ежели не знаешь чёткого алгоритма пути.
    Один из домов жёлт, громоздок, напоминает старинную хребтообразную крепость; голуби на карнизах его – что ноты, но мелодия не звучит, не звучит…
    Дом наполнен коммуналками, и жизнь в нём густа, быт – что крепкозаваренный, настоянный чай, не то борщ, сваренный столь круто, что ложка стоит в нём, не падая.
    Скрипят, стреляют половицы паркета; двери массивны, а потолки высоки – и любо ребёнку вглядываться в тонкие трещинки, представляя географическую карту несуществующей страны, мечтать.
    На втором этаже живёт часовщик – дядя Костя – и ребёнок порой отправляется в гости к нему: пошуровать. – О, заходи, - приветствует его старый, с желтоватым пергаментным лицом часовщик, и ребёнок, немного робея, проходит к пузатому комоду, из какого выдвигается ящик, наполненный блёсткими – колесатыми и с камешками – деталями, и, зачарованный, перебирает их, тихо бормоча что-то…
    Пожилая болгарка на четвёртом этаже гадает, и пёстрые карты быстро мелькают в худых склеротических пальцах, обнажая скрытую схему чьей-то судьбы.
    -Маш, рассольник выкипает! – режет воздух крик, и спешит заболтавшаяся хозяйка, спешит по длинному, коленчатому коридору на огромную кухню, где четыре плиты организуют пространство, как дома организуют двор. В пасти колонки синие языки пламени – трепещут они, как крохотные флажки…А сковородок! кастрюль! Скарб людской должен бы характеризовать хозяев – да нет, всё похоже: подумаешь – сковородка обожжена сверх меры, да не вычищена кастрюля…
    Володька – в истёртом пальто, подвязанным сальной, перекрученной верёвкой, с худым, волчьим лицом – заходит к Вальке-сестре – тихой алкоголичке.
    -Буишь? – А то!
    Пьют из грязных, щербатых чашек сладкое тягучее пойло – портвейн, принесенный Володькой, дымят Беломором, пускают ядовитую - по загубленным жизням – слезу.
    Витёк – сын Олега: атлета, мастера спорта по толканию ядра – катит по коридору на трёхколёсном велосипеде и распевает что-то, пока Любка – мать – не заорёт на него, или не позовёт ужинать.
    Густо дана жизнь, мазки её пестрят, золотятся, чернеют…
    Ребёнок во дворе слушает вороний грай, мечтая собрать блёсткие шарики в коробочку…Качели скрипят, и две девочки в песочнице строят нечто.
    …гроб вынесли из подъезда, установили на табуретах; старуха рыдала, гладя лоб дорогого покойника; полукругом стояли люди, и ритуальный автобус был запылён.
    Мальчишки семи и девяти лет глядят на похороны с лестничной площадки.
    -А умирают навсегда? – спрашивает младший.
    -А то, - басит тот, кто постарше в ответ. – Страшно?
    -Ещё б…
    -А давай поклянёмся не умирать никогда!
    -Давай, - соглашается младший.
    Летнее солнце подчёркивает запылённость окна.
    Что дому чья-то конкретная смерть? Чужая трагедия? Провал в смертный проран? Массивный – стоит он вторую сотню лет; видавший так много смертей, свадеб, радостей, горя, будто пронизанный токами времени, хранит он в себе густую-густую плазму необъяснимой жизни, хранит надёжно – будто и впрямь противореча проискам смерти.



    Наверх


    Странное происшествие


    Был хмурый осенний день. Над голыми деревьями, исчертившими воздух зловещим пунктиром, над суммою крыш, окутанных моросью громоздился массивный собор. Острый шпиль прокалывал белёсое небо; и из каждого переулка, из каждой арки, из каждого кафе виднелось это серою остриё, этот символ городской древности, растиражированный сотнями открыток и путеводителей. Было нечто мистическое в его всеприсутствии, в его равносильной означенности – как с самых далёких углов нижнего города, так и здесь на возвышенности, обнесённой замшелой стеной.
    С пустынной смотровой площадки, выгнутой широкой дугой, город открывался в средневековом великолепии. Серая с грязной прожелтью стена мощно спускалась к бурой траве треугольного парка, к круглым булыжникам узенькой улочки, круто изгибавшейся вдоль домов; и пышно открывалась панорама крыш, их плотная теснота. Ярко-оранжевые в зной, теперь они густо краснели; перекаты, коньки, трубы и карнизы казались воплощёнными символами давно забытой жизни.
    Ратушные часы показывали пять. Высокий гражданин в полосатом плаще, вельветовой кепке, в узконосых лакированных туфлях, весьма нелепых, и синих, от неровного света казавшихся сизыми брюках – был, наверно, единственным туристом, добровольно покинувшим отель ради созерцания города. Сам он, по-крайней мере, не сомневался в одиноком усилии собственной воли, как не сомневался в благотворности ощущений, порождаемых созерцанием – но если второе было бесспорно, и чем дольше глядел он, тем таинственнее становились его аквамариновые глаза, то первое оказалось неверном – как только он повернул голову. Удивление превысило деликатность – этим объяснялось долгое, напряжённое внимание, с каким изучал он целующуюся пару; изучал, пока поцелуй не рассеялся в воздухе, и парень, грубовато-прямо, с хрипотцой не осведомился, что ему собственно надо. Огненные нити возможной драки, никак не входившей в планы гражданина, иллюзорно вспыхнули в воздухе, - тогда, улыбнувшись, он извинился, и отвернулся, выбирая дальнейший путь. Долю секунды – достаточную для влюблённых, чтобы предаться тому же занятию – он колебался между проулком, в конце которого виднелся белый, слегка помутневший бок собора, и длинною аркой – что-то подталкивало зайти в собор, подталкивало и вместе не пускало, и гражданин, отстранился от парапета, с непонятной внимательностью вслушался в резкий ветровой порыв, всколыхнувший графитные сучья, и вошёл под арку.
    Сквозной проход вывел в переулок, изогнутый так затейливо, что сам факт существования истока тешил воображение. Гражданин поглядел в тусклые окна, вышел окончательно из-под арки, и сразу попал в лужу, переместившую своё содержимое в туфлю. Не придав тому особого значения, он двинулся…неизвестно куда. Несколько освещённых окон заинтересовали его – в одном был кактус, а над ним серебрилась мордочка сиамской кошки, в другом – свет был нездоровым, точно текущим сукровицей, и в его неровных слоях передвигалась изящная девушка. Переулок не кончался, всё новые повороты открывали новые же перспективы. Возле одного из домов, имевшего неожиданный сиреневый окрас, он приостановился, сунул руку в карман, и достал клочок бумаги, исчёрканный корявыми линиями и убористо исписанный поверху – то была рукописная карта, схематичный план городской сердцевины. Он сверил слова на бумаге со словами, светящимися на углу, потом спрятал бумагу, чувствуя необходимость вопроса – и первого встречного – им оказался старик, напоминающий грушу, втиснутую в костюм – он спросил об определённой улице. Тот выслушал вопрос, склонив выгнутое корытообразное лицо, и вдруг вскипел – заработали длинные руки, брызнула слюна; гражданин оторопел, и даже чуть отстранился, но поблагодарил громко, с подчёркнутой вежливостью. А старик разом как-то уменьшился – создалось впечатление, что словесный порох копился долгое время, предназначаясь для иного.
    Следуя обстоятельным указаниям, гражданин свернул в тощее отслоение переулка. Стены домов почти соприкасались, но впереди виднелся просвет. Улица, на какую вышел, была гораздо просторней: гастроном манил витриной, на которой извивались толстые колбасные змеи и мерцали жирные слезоточивые сырные круги. Далее последовал часовой магазин с целым созвездием старинных часов, антикварная лавка, где шоколадный негритёнок удивлённо взирал на чрезмерно затейливые шахматы. Миновав музей, гражданин остановился возле четырёхэтажного дома с плоской крышей. Окошки светились кусочками фольги. Старая дверь отворилась без скрипа; одна из ступеней оказалась с выемкой, и гражданин, споткнувшись, вылетел в полумрак, едва успев поймать соскочившую кепку.
    На площадке третьего этажа он остановился и позвонил; резкий звук пробуравил неведомое квартироустройство. Гражданин ждал, потом снова потянулся к ониксовой пуговице звонка, но дверь отворилась. В жёлтом квадрате возникла женщина, он не знал её, кстати припомнилось отсутствие необходимого лая. На лице женщины означился испуг. Гражданин поздоровался, вежливый голос успокоил её, испуг переродился в недоумение. Он назвал нужное имя – это не выжгло вопроса, стывшего в женских глазах. Он повторил. Она высказала предположение, что он интересуется прежним жильцом, он подтвердил. Женщина пожала плечами – халат дёрнулся, и почудилось будто огромный сиреневый букет, полыхавший на животе, медленно осыпается. Она сказала, что въехала сюда после смерти неведомых ей хозяев, и было это год назад. Он извинился.
    На улице он вытащил ненужную уже схему, свернул её и щелчком отправил в урну – так выбрасывают окурок.
    Он снова отдался причудливым зигзагам улиц, и после бесцельных плутаний вышел на небольшую площадь; красный автомобиль мокро блестел под платаном. Тут гражданин заметил, что странное сцепление переулков вывело его в нижний город, здесь было оживлённей, свет, стекавший с витрин и вывесок ребристо выслаивал мокрый камень. Возле дверей модного ресторана стоял швейцар – весьма внушительный; дверь, окованная фигурной бронзой, приотворилась, выпуская улыбающуюся пару. Далее был музей кораблестроения; деревянная каравелла в окне, отполированная чёрным лаком, пузырилась белыми парусами. Он задержался возле нумизматической лавки; полустёртые бляхи, грубо имитировавшие монеты, тускнели на покатой витрине. Он зашёл. Над головой звякнул колокольчик. Приветливый старичок, опрятно упакованный в серый костюм, бездвижно горбатился над прилавком. Гражданин на вежливый взор нумизмата отрицательно помотал головой, и стал рассматривать разноразмерные кружки монет, аккуратно разложенные по зелёному бархату. Длилось время, благодушное к талерам и дублонам – или тяжёлые капли его, как бы разрезанные незримым ножом и превращались в монеты?
    Букинистический магазинчик, устроенный через три дома, привлёк внимание не столько пыльными фолиантами, сколько бюстом Наполеона – огромным и совсем неуместным.
    Гражданин зашёл и сюда. Высокие стеллажи, нежная пыль, приглушающая мерцанье золотых надписей, и – пышность альбомов по живописи; лютая роскошь фламандских праздников, уравновешенная радужным солнцем абстракций. После этого широкие стёкла художественного салона представлялись вполне естественным, хотя здание, в котором он размещался, походило на небольшой бассейн: казалось, подобная внешность заключает в себе изящное противоречие, своеобразную рокировку насущного с излишним, что не помешало воспользоваться услужливостью костлявого швейцара, принявшего и кепку и плащ с заученной улыбкой. Гражданин, однако, заметил убойную пустоту пепельных глаз, и от этой равнодушной бездны зябкий холодок проскользнул по спине.
    Выставка разочаровала его – бледный сон академизма нигде не прерывался пульсацией таланта, и даже чудесные виды города превращались в заунывные шаблоны. Он стал разглядывать посетителей. К ним относились: молоденький щёголь восточного типа с иссиня-чёрными гладкими волосами, пожилая чета с необъятной, слащавой матроной, не выпускавшей острого локотка своего седовласого спутника, и чистенький благообразный старичок, чем-то напомнивший предупредительного нумизмата. Гражданин потратил несколько минут, отыскивая особенности, способные взорвать льдистый панцирь скуки, незримо, но ощутимо утолщавшийся: розовая шея старичка, плотно вжатая в воротник, трапеция усов щёголя, но всё равно – вон, вон отсюда, в город, который..
    Новые всполохи огней, торжественный сад рекламы ассоциировались с грядущим весельем, и, подтвержденьем ассоциации всюду мелькала пёстрая молодёжь, фиолетовый ирокез панка колыхнулся, точно пышный султан; взвыл мотоцикл и неистовый гонщик вздёрнул его на дыбы. В расколе крепостной стены струился тугой, изгибающийся поток фар, хрипато слышались тормоза, тёк светофорный свет.
    Гражданин шагал бездумно. Позади остался музей с целым строем музыкальных шкатулок; фарфоровая лавка, где крохотный скрипач терзал изящную скрипку против галантной пары, кружевно застывшей в вечном менуэте ; кинотеатр, брызгавший неоном рекламы. Незаметно открылись подступы к верхнему городу, и вырос пронзительный соборный шпиль. Тень метнулась под ноги, гражданин вздрогнул, едва не наступив на мокрого пегого пса, и устремился вверх по лестнице.
    Ворота, ведущие в верхний город были столь массивны, будто скрывали не знакомые улицы и дома, а одну из ипостасей загробного мира. Свет фонаря дрожал. Путём компактных перемещений гражданин очутился на площади, где уже бывал днём, но сейчас открылся ему новый ракурс городского устройства, и в конце переулка густо мутнел собор, проигнорированный однажды.
    Гражданин повздыхал, точно жалуясь на неизбежность, обогнул памятник в форме огромной ладони; вывеска, напротив него, обещала уют.
    Приятные ароматы кафе ласково наполняли мозг. Было уместно внезапное освобождение из потьмы переулков, в смесь всевозможных ощущений подмешали порцию трезвой обыденности. Музыка струилась тихо; погребок предлагал различные места – в нишах, поближе к крохотной эстраде, в уютных закутках-уголках.
    Гражданин устроился, заказал грог, закурил, оглядывая публику.
    Горячее питьё принесли в глиняной кружке, и первый, согревающее-нежный глоток вспыхнул жирно-янтарным ощущением счастья.
    Он пил грог и ни о чём не думал.
    Да, да не думал ни о чём, взгляд его скользил, тёк бездумно, красновато-коричневые стены погребка, фотографии, виды, пейзажы…да, вот он – собор со своим гигантским шпилем, вот он – на одном из рисунков, и от него не уйти, не уйти…
    Расплатись и не прекословь!
    Ты узнаешь сквозную готику сводов, и увидишь целое озеро основательных, крепких, синеватых скамей.
    И вот он ступил на широкие серые плиты пола, двинулся к скамьям; плиты под его ногами были украшены полустёршимися рисунками, он наступил на сапог, перешагнул через завитушку кренделя, через длинную латинскую надпись…
    Остановился у колонны…
    Жёсткое прикосновение чьей-то ладони заставило вздрогнуть. Он обернулся. Перед ним стоял молодой пастор с тщательно выбритым лицом.
    Опережая удивление, пастор заговорил, причём улыбка его была легка, как тень. – Вы желаете осмотреть храм? – произнёс он, и тут же, не оставляя места возможному ответу, напористо поигрывая мелодичным баритоном. – Мне кажется вы – неверующий, а значит интересуетесь архитектурой, живописью и прочей стариной? Собор наш и в самом деле славен, и, если угодно, я проведу небольшую экскурсию.
    В предложении крылось нечто неестественное, ставящее в тупик, и хотелось отказаться, уйти, - уйти, как можно скорее, но он не ушёл – гражданин в полосатом плаще, а принял предложение, чтобы узнать – мучительно хотелось – что же будет дальше; да он принял предложение внезапного чичероне и теперь следовал за ним, чтобы выслушать повествование об органе, органе, - овеянном древней славой и одетом тенью высокой музыки, и сколь бы ни хотелось гражданину прервать банальным вопросом плавную речь, он не прервал её, но слушал, слушал.
    Немой орган потрясал не меньше звучащего. Пастор замер на миг, как будто уходя в созерцание грандиозного творенья, потом снова заговорил, и здесь оказалось, что мастеров, сотворивших чудо было пятеро, причём каждый обладал столь необычной судьбой, что требовалась особая интерпретация. В пяти биографиях отразились все нюансы жизненных вариантов – от горького пьянства, позже отторгнутого трудами хронографов до истового монашества.
    Затем пастор перешёл к всевозможным параметрам, и в должной последовательности развернул пёструю панораму значительных фактов и мелких подробностей. Повествование делалось монотонным, и, расслабившись на мгновенье, гражданин уже не мог включиться в рассказ, становившийся всё более витиеватым.
    Сколько можно! Сколько можно!
    Он хотел узнать о плитах под ногами, и пастор, показалось, был удивлён вопросом, не относившимся к органу. – Далее я собирался говорить о знаменитой кафедре нашей. – Давайте не о ней, а о том, что мне интересно. – С видимым неудовольствием пастор переключился на захоронения; скомбинировав безымянную жадность с отупелым всевластием, он поведал о далёком постановлении магистрата, согласно которому видных граждан, принадлежавших к этой вере, хоронили здесь, под массивными плитами, обозначая предмет, прославивший покойного. Священник указал вниз: Здесь, - молвил он, - как нетрудно догадаться, лежит сапожник. Об обуви, которую он делал, до сих пор ходят легенды. Рядом брат его – знаменитый кондитер. Маркграф обожал его выпечку, и отказывался завтракать, если не было булочек, испечённых им.
    Гражданину почудился парад бюргеров – чванливых и толстопузых, напиравших друг на друга и на него самого. Дотошность перечислений начинала утомлять. – А кто здесь? – спросил гражданин, указывая на плиту с обилием надписей и отсутствием рисунка. – Мартин Лютер. – Откликнулся пастор, и тотчас пояснил с улыбкой – О нет, конечно, не тот. Всего лишь художник, впрочем, довольно искусный, придворный художник маркграфа. – А где похоронен столь знаменитый маркграф? – спросил гражданин, утомлённый постоянным рефреном. Пастор пристально посмотрел на него – так смотрит учитель на школьника, забывшего таблицу умножения. – Его надгробие рядом с надгробием гофмаршала, умершим столетием раньше – находится в северной части храма. Следуйте за мной. – И гражданин последовал, слушая цветистую, пышную речь о художественной ценности надгробий, и о деятельности самого маркграфа – не менее ценной в историческом аспекте. Он следовал за пастором, но уже почти не слушал его – настолько его заинтересовала небольшая, приоткрытая дверь, за которой, в полутьме мерцало нечто – нечто, уносившееся вверх, бесконечно вверх. Гражданин толкнул дверь, она заскрипела. Он полюбопытствовал, что находится за ней. – Там? О, ничего интересного, так, старая лестница…Постойте, куда вы? – вскричал пастор, ибо гражданин открыл дверь, отодвинул незапертую решётку и бросился вверх так поспешно, что уронил кепку.
    Пастор последовал за непонятным туристом, предварительно подняв кепку, стремясь остановить его, но тот ничего не слушал.
    Тот даже не оборачивался. Ступени несли выше и выше. Узость пространство и темнота не служили помехой. Что-то шуршало, мерцали сгустки паутины, и пыль, вездесущая пыль забивала нос, но ничто не могло остановить ---
    Дыхание пастора тянулось за ним, оно разрасталось, билось мучительно, пастор уже не мог говорить, но только спешил, спешил – не отстать бы; лестница оборвалась, превратилась в узкую галерею, или во что-то ещё, что было трудно осознать, как реальность; потом – ещё одна дверь, и снова подъём по крутой, извитой тугим винтом лестнице. Грязный потолок тянулся прямо над волосами, тощие окна, глядевшие темнотой, подпирали его, точно колонны. С каждый метром делалось уже, темнее, теснее. Пастор, напрягая последние силы закричал – по…сто…йте…по…го…ди…те – рвалось вдогонку гражданину, - Мы прибли…жаемся к шпилю…это…не безо…пасно…
    Окончательно сузившийся винт обратился в прямой короткий пролёт. Упрямство гражданина было незыблемо. Он мчался к нелепому, выдуманному, означенному финалу, к финалу, который невозможен, нелеп, абсурден, которого просто не могло быть.
    Вслед неслось: Нет, нет, нет…



    Наверх


    ПРОПАВШИЕ ДЕТИ


    Среди искристо пламенеющего леса, среди языческого хоровода огромных деревьев с целыми ярусами ветвей, среди живого гербария спокойной, мерно-величавой листвы – высокий пень, усеянный опятами и обведённый бархатной кромкой мха казался аналоем в пределе торжественного храма. Пень был трухляв – точно вознесённый из недр земли таинственной мощью, неведомой бродильной силой – готов был уже обратиться в прах, слиться с землёй, которой не уступал и цветом. В полуразваленных корявых структурах, хранивших бессчётную мелкую жизнь – как экзотические цветы или замершие гномы толпились нежные бледные грибы. Хрупкие и изящные, с шатко изогнутыми ножками, замшевой кожицей, одеты они были нежным розоватым свечением. Великое их множество расползалось вверх, вдоль щербатых боков чернеющего развала; скученные, неустойчивые, вздрагивающие как будто, они теснились, наползали друг на друга – точно колония мха, продолженная от нижних ярусов земли – и глухой отзвук земли таился в их зыбкой плоти.
    -Гляди! – захлебнувшись восторгом, жадно выдохнул пятилетний бутуз, и пухлый палец, перепачканный неведомой грязью, замер, указуя в сторону пня. – Сколько их! – басовито гудел он, продолжая раз взятую ноту, и мерно наливаясь не столько радостью, сколько предвкушением, волнообразно вздымавшимся из глубин его нутра. – Скорее, скорей, ну скорей же, - торопил он себя влажным шёпотом; трава зашевелилась, мелькая то жёлтым, то сиреневым – в противовес собственным словам бутуз выбирался очень медленно.
    Как только он выбрался из пышного тайника кустов и трав, выяснилось, что разговаривал он не сам с собой, и не с незримым обитателем леса, существующим только в его воображении: в просвете расступившихся стеблей тотчас появилась крохотная рожица, подвижная и необыкновенно смешная, причём возникла она так быстро, точно широкая спина бутуза только и мешала выбраться ей на свет. Узенькие косички, торчавшие в разные стороны, выдавали в беспокойном мышонке девочку, спешно пропищавшую – Осторожно! – вдогонку ускользающему бутузу.
    -Иди сюда! – не оборачиваясь кричал он, вплотную подбираясь к пню. Уже почти достигнув его, он запутался в сложных переплетеньях травы, и упал, весело хохоча, и тотчас поднялся, а в спину ему летела крохотка женской укоризны – Говорила тебе, осторожней! Никогда ты не слушаешься!
    И бутуз, отирая перепачканные пальчики о жёлтые шорты, бормотал в ответ: Кого? Тебя слушаться? Малявка! - и, быстро подняв румяную физиономию, добавил – Трусиха!
    -И вовсе нет! – Возмутилась девочка, и шустрые косички запрыгали в такт мимолётному возмущению. – Сам ты… - и девочка, выбравшись из укрытия, засеменила к пню.
    А бутуз уже вовсю обрывал грибы, ломал их прохладную поросль, и они, мягкие, превращались в его ладонях в розовато-серую кашу.
    Девочка, присев, очутилась у истоков трещины, возле густого скопления опят, и, запустив обе руки в недра пня, стала снимать грибы целыми пригоршнями.
    Бутуз, видя, что сестрёнка опережает его, загудел недовольно – Отойди! Это я нашёл пень! – загудел так, будто желал защитить владения, считаемые своими. В голосе его появилась суровость – суровость, подслушанная у недовольных взрослых, отчитывавших его за разбитую чашку, или лишний кусок торта, суровость, усугубляемая обидой – скорее на себя, на свое бессилие противостоять крохотному, суетящемуся внизу существу.
    -Не твой пень, не твой, - пищала девочка, теряя крохотные грибы, ломая их и продолжая работу.
    Между тем бутуз отвлёкся, обнаружив на пальце какую-то крохотную букашку с тончайшими усиками, и побросав обломки шляпок и ножек, стал следить за ней, пробиравшейся по тонким канальцам его ладони.
    Перестала трудиться и девочка, и, не поднимаясь с корточек, спросила, замирая от внезапного, резкого, садкого ужаса – А как мы пойдём назад?
    Бутуз, стряхнув радужно сверкнувшую букашку, отозвался – Не знаю.
    Торжественная поляна молчала, переливаясь всем богатством цветового спектра.

    -Ну? – Безжалостно-тупо произнёс мужчина, закуривая десятую сигарету – и тотчас устыдился неоправданного напора, туго означенного в его голосе.
    -Не знаю, не знаю, не знаю, - твердила женщина: монотонно, глухо, с тупым, омертвелым отчаяньем. – Говорю тебе: я задремала: солнце, духота – разморило, просыпаюсь – их нет. – Она заплакала, прижала ладони к лицу, но сразу отдёрнула их, потёрла виски – механически, нелепо, будто такой набросок действия мог что-то прояснить. Мужчине показалось, что лицо её плавится, как сахар, и тугое кольцо нежно и люто сдавило ему сердце.
    -Ладно, не плачь, - сказал он. – Ну…не плачь, говорю тебе.
    Они сидели в машине, было душно, жаркий воздух, мешаясь с сизыми клочьями дыма, колыхался тяжёлым марево; атакуя неуступчивое стекло, ныли крупные слепни. Сквозь широкий размах лобового стекла яркий лес представал роскошною панорамой, и каждый вход в него, чернеющий среди деревьев, казалось, вот-вот отдаст пропавших детей.
    -Ладно, - сказал мужчина. – Далеко они уйти не могли. Может спрятались где-то в окрестных кустах и сами выберутся на эту поляну. Возможно отправились вдоль дороги, и находятся сейчас где-то внизу, на пути в деревню. Оставайся здесь, только попробуй не психовать, а я пойду к деревне. – Он попробовал обнять женщину, но та отстранилась. – Ну, найдём, найдём мы их! Ну?
    Она не отвечала, тупо мотая головой.
    -Я пошёл. Жди.
    Он выбрался из машины.
    Он пошёл по замшелой колее.
    Бурая глина, застывшая суммарным отпечатком различны следов, сливалась в непонятный орнамент, мнившийся символом пути, и вместе дававший собой этот путь.
    Мужчина шёл, выкрикивая имена детей, он знал, что рядом находится дорога, по которой они, ничего не предчувствуя, и съехали в лес, и думал – может стоить выйти на неё, поднять руку, остановить кого-либо из проезжающих, попросить о помощи. И вдруг стало ясно – помощь не придёт, и…что остаётся? Только идти и звать и уповать. Вся прелесть осеннего леса казалась бессмысленной, подавляющей, он шёл, кричал и вспоминал – он вспоминал умильную рожицу бутуза, неловкую ладность его движения, он вспоминал то щемяще-умилённое ощущение, охватывавшее его, когда девочка забиралась к нему на колени, он шёл, выкрикивая их имена, и страх леденил, наползая, душу.

    Дети устали. Долгая возня, солнце, страх – всё сливалось в одно – неясное, томящее, клонящее в сон. Бутуз сидел, привалившись к стволу толстого дерева, а девочка спала, положив голову ему на колени. Лес обступал плотной густотой запахов, цветовою массой, лес подавлял, ничего не обещая; бутузу представилась большая кружка молока, сдобный коржик, и тихая тёплая слеза поползла по толстой щеке.
    Девочка спала. Он принялся теребить её. Она невнятно бормотала в ответ, пока он не дёрнул её сильнее, и тогда она вздрогнула, проснулась, посмотрела на него недоумевающее, спросила – А где мы?
    -Не знаю, - ответил бутуз. – Пойдём куда-нибудь.
    Слегка отряхнувшись, они двинулись наугад, пробираясь мелкой травой и тщательно огибая овраги, бутуз сшиб толстый боровик, поднял его, но тут же бросил, потянулся к кусту, чтобы сорвать ягод, но девочка остановила его, и он послушался, и они шли дальше, всё больше уставая, путаясь, пугаясь.
    Лес поредел чуть-чуть, и впереди замерцала поляна.
    Среди этой поляны серел корпус грузовика.
    -Смотри, - прошептал бутуз, будто забыв о неведомом пути, и наливаясь восторгом – почти таким же, как при виде пня.
    Он ускорил шаги, тяжело дыша и размахивая руками. Девочка, ничуть не заинтересованная последовала за ним, угодила по пути не то в огромную лужу, не то в крохотное болотце, но выбралась, и вот уже лезла за братом в разбитую кабину.
    Чёрные полудужья на месте отсутствующих колёс зияли, как зевло деревенской печи, дверь, свороченная набок, висела, а содержимое кабины представляло собой неприглядную картину отслужившего механизма: клочья жёлтого поролона свисали из разодранных сидений, а панель управления с выдавленными стёклами и погнутыми стрелками походила на старую карту.
    Руль был цел.
    Дети устроились на сиденье, и девочка снова стала дремать, теснее прижимаясь к бутузу, а тот шептал что-то, призывая отца, шептал, уверенный, что их найдут, понимающий, что двигаться дальше у них нет сил.

    Скрестив на руле ладони, и упав в них лицом женщина думала – Неужели, неужели, неужели…Слова сливались в долгую, непрерывную линию, она тянулась бесконечно, серея тупостью и страхом. Как так могло получиться? Почему со мной? За что?, и – дробно, нервно, жутко, разрывая линию мысли перекатывались новые слова – А вдруг, а вдруг, а вдруг? Никогда…Хотелось бежать куда-то, кричать, что-то делать, но делать ничего было нельзя, а только ждать – ждать и надеяться, и бесконечно изводить себя нелепыми, ничего не объясняющими, не помогающими словами. – Неужели? А вдруг? За что?..

    Бутуз, приникая к сестре, тоже задрёмывал, потом вздёргивался, и опять плыл, уходил я тёплую, тёмную дремоту. Ему хотелось есть, и мерещился – так явно, так отчётливо – стол, накрытый в деревенском доме, бабушка, разделяющая жареную курицу, дымящаяся картошка, в кружку налитое молоко. И опять реальность текла зыбким маревом дрёмы, и опять он выдёргивался из неё лапой страха, и сквозь пространство, где было когда-то лобовое стекло грузовика, видел кусочки леса, всё такие же красиво-пёстрые, но уже только пугающие.
    …и была тёмная масса сна, пологом накрывшая сознанье. Потом её края зашевелились, раздвинулись, превратились в траву, тихонько шуршавшую в опаловых сумерках, и из них – из сумерек этих – вышел большой, знакомый человек, шагавший легко и сильно, шелуша коронки лесных орехов, - вышел отец, такой родной и тёплый, и бутуз рванулся вперёд, но за ним рванулась и темнота сна, разлетевшаяся в момент, чтобы он, бутуз, стукнулся лбом о приборную доску и замер, убеждаясь, что никто не идёт…


    Наверх


    Код для вставки анонса в Ваш блог

    Точка Зрения - Lito.Ru
    Александр Балтин
    : Странное происшествие. Сборник рассказов.
    Три мастерски написанных рассказа - казалось бы, очень разных, но объединённых... ощущением безнадёжной хрупкости жизни, пожалуй.
    11.10.11
    <table border=0 cellpadding=3 width=300><tr><td width=100 valign=top></td><td valign=top><b><big><font color=red>Точка Зрения</font> - Lito.Ru</big><br><a href=http://www.lito1.ru/avtor/baltin>Александр Балтин</a></b>: <a href=http://www.lito1.ru/sbornik/6141>Странное происшествие</a>. Сборник рассказов.<br> <font color=gray>Три мастерски написанных рассказа - казалось бы, очень разных, но объединённых... ощущением безнадёжной хрупкости жизни, пожалуй. <br><small>11.10.11</small></font></td></tr></table>


    А здесь можно оставить свои впечатления о произведении
    «Александр Балтин: Странное происшествие»:

    растянуть окно комментария

    ЛОГИН
    ПАРОЛЬ
    Авторизоваться!





    НАШИ ПАРТНЁРЫ



    Журнал «Контрабанда»





    Издательский проект «Современная литература в Интернете»





    Студия «Web-техника»





    Книжный магазин-клуб «Гиперион»





    Союз писателей Москвы





    Фонд социально-экономических и интеллектуальных программ





    Илья-премия



    Поэтический альманах «45-я параллель»

    Поэтический альманах
    «45-я параллель»





    Литературное агентство «Русский автобан»

    (Германия)


    О проекте:
    Регистрация
    Помощь:
    Info
    Правила
    Help
    Поиск
    Восстановить пароль
    Ожидают публикации
    Сервис:
    Статистика
    Люди:
    Редакция
    Писатели и поэты
    Читатели по алфавиту
    Читатели в порядке регистрации
    Поэты и писатели по городам проживания
    Поэты и писатели в Интернете
    Lito.Ru в "ЖЖ":
    Дневник редакции
    Сообщество
    Писатели и поэты в ЖЖ
    Публикации:
    Все произведения
    Избранное
    По ключевым словам
    Поэзия
    Проза
    Критика и публицистика
    Первый шаг
    История:
    1990 - 2000
    2000 - 2002
    2002 – 2003
    Книги
    Online:
    Новости
    Блоги
    Френд-лента
    Обсуждение
    Вебмастеру:
    Ссылки
    HTML-конвертер
    Наши баннеры
    как окупить сайт

    Offline:
    Петербург
    Одесса
    Минск
    Нижний Новгород
    Абакан
    Игры:
    Псевдоним
    Название романа
    Красный диплом
    Поздравление
    Биография писателя
    Все игры
    Информация:


    Rambler's Top100 Яндекс цитирования Dleex.com Rating