п»ї Точка . Зрения - Lito.ru. Борис Суслович: Вспышки. Фантазии о времени (Сборник рассказов).. Поэты, писатели, современная литература
О проекте | Регистрация | Правила | Help | Поиск | Ссылки
Редакция | Авторы | Тексты | Новости | Премия | Издательство
Игры | «Первый шаг» | Обсуждение | Блоги | Френд-лента


сделать стартовой | в закладки | вебмастерам: как окупить сайт
  • Проголосовать за нас в сети IMHONET (требуется регистрация)



































  • Статьи **











    Внимание! На кону - издание книги!

    Борис Суслович: Вспышки. Фантазии о времени.

    Вряд ли автор в полной мере ставил себе задачу документалиста: до мельчайших деталей изобразить кусок из жизни того или иного литератора первой половины ХХ века. Иначе не назвал бы этот небольшой сборник "Фантазии о времени". Дав себе свободу пофантазировать, он получил неоспоримый козырь: обнажить ту историю, тот многосерийный "фильм", который сложился в его голове. Ведь у каждого из нас есть своего рода "культурный слой", формирующийся на основе школьных уроков, университетских лекций, собственных поисков, - всего того, что "нанизывается" год за годом.

    Да, эта "игра" довольно опасна: как найти такую грань, чтобы, сохранив важнейшие элементы документалистики, не скатиться в откровенное "фэнтези" (терпеть не могу это слово!) и при этом сделать текст, по сути, художественным? Этот приём можно сравнить с веянием последних лет в документальном кино: вставкой игровых сцен, иллюстрирующих реалистичный сюжет. У кого-то получается, у кого-то нет. На мой взгляд, Борис Суслович нужную грань всё-таки нашёл. И отчасти спасла его малая форма: это действительно "вспышки" авторского "фотоаппарата", его собственное восприятие того, свидетелем чему он быть не мог. Ведь написала же Марина Цветаева очерк "Мой Пушкин". Вот и Суслович, думаю, мог бы сказать про каждого из героев этого цикла: "Мой Блок", "Моя Цветаева", "Мой Мандельштам".

    Редактор отдела поэзии, 
    Родион Вереск

    Борис Суслович

    Вспышки. Фантазии о времени

    2012

    Блок: 1921. Приговор Мандельштам: 1937. Газета Мандельштам: 1937. Письмо Цветаева: 1939. Отъезд


    Блок: 1921. Приговор


    «Александр, отдохните пока, а я пойду в зал. Ещё есть несколько минут», – Чуковский будто стеснялся своего молодого румянца, отменного здоровья: они ведь почти ровесники. Всего год назад и сам поэт выглядел иначе. Происходило что-то странное, необъяснимое: каждый день, глядя в зеркало, он находил новые признаки старения. Откуда? Дед Бекетов дожил до старости, да и мать с тёткой живы. Даже отец был намного старше. Он рассчитывал, что поездка, на которой так настаивал Корней, развлечёт, напомнит прошлогодний триумф. Пока надежды не очень-то оправдывались. Ежевечерне Блок честно пытался увлечь слушателей. Но в «Плясках смерти», толкуя о мертвеце, который только притворяется живым, никак не мог отделаться от мысли, что мертвяк – он сам, сорокалетний русский поэт, примостившийся сейчас в пяти метрах от сцены, пытаясь настроиться на очередную читку. Чтобы люди, ждущие в зале, думали, что и Блок рад встрече с ними.

    «Начинаем», – Корней вдруг оказался рядом. Раньше его лёгкость, стремительность не раздражали. Поэт пошёл к сцене, где Чуковский уже произносил свой спич. Одно и то же каждый раз! Что ни говори, поэту журналиста не понять: разные миры. Хотя Корней сам пишет – и вроде неплохо. Неожиданно Блоку вспомнился другой вечер, когда он слушал молодых поэтов, и его поразил Мандельштам. Настолько, что даже перестала мешать характерная физиономия. Блок не любил евреев, но этот «жидочек» был настоящий артист. Кто бы мог подумать, что записные юдофилы вроде Бунина и Сологуба брезгливо отвернутся от новой власти, а он будет с большевиками сотрудничать. Хотя не видит в засилье бронштейнов и апфельбаумов ничего хорошего. Уж они нахозяйничают…

    «Я приглашаю на сцену первого поэта России Александра Александровича Блока», – последнюю фразу Чуковский почти пропел. И шагнул за кулисы.

    Небольшой зал был заполнен примерно наполовину. А в прошлом году люди стояли во всех проходах. Как будто заряжая его своей любовью…

    Поэт читал ровно и спокойно, безо всяких актёрских эффектов. Голос звучал уверенно, стихи как будто вели за собой. Куда? К сегодняшней опустошённости? Неужели и «Заклятие огнём и мраком», и «Куликово поле», и «Соловьиный сад» были только предчувствием «Двенадцати»? Он был в возрасте Пушкина, когда написал свою последнюю поэму. И тогда же внёс в дневник кощунственную фразу, за которую расплачивается по сей день. Ведь будоражащая музыка, распиравшая его, обернулась немотой…

    «Ты твердишь, что я холоден, замкнут и сух…» – захотелось закончить этим стиховорением. Наверное, потому, что уберечь свой рай не сумел, и безумные рабы всё растоптали. С молчаливого согласия хозяина.

    Блок несколько раз поклонился и ушёл со сцены. Слабость, разбитость, вроде отступившие во время чтения, нахлынули с новой силой. Корней заботливо подставил стул. Аплодисменты продолжались. «Да хватит Вам, – до них донёсся чей-то въедливый голос. – Кому вы хлопаете? Где в этих стихах динамика? Жизнь? Это же стихи мёртвого человека».

    – Кто это? Ваш враг? - Чуковский хотел вернуться в зал.
    – Успокойтесь, – Блок улыбался. Чему? – Струве не то чтобы враг – слишком громкое слово. Так – недоброжелатель. И он прав: я чувствую то же самое. Пойдёмте отсюда, я устал.

    Струве кто-то возражал, шум в зале продолжался, но они уже выходили из здания. Чуковский суетился в поисках извозчика. Блок смотрел куда-то в сторону. Он почти не расстроился. Приговор, которого поэт так боялся, был произнесён. Теперь нужно с этим жить. Судя по всему, недолго…

    Наверх


    Мандельштам: 1937. Газета


    Он открыл дверь и вышел за порог: не хватало воздуха, закрытое пространство комнаты вдруг показалось сжатым до точки. Неужели сбывается собственное стихотворение?

    – Ося, что Вы надумали? – послышался голос тёщи. – Сколько холода напустили… А ветер? Меня же вытянет наружу.
    – Хорошо, хорошо, уже захожу, – Осип вернулся в комнату. – Целы пока?
    – Вроде бы. Даже окоченеть не успела, – Вера Яковлевна засмеялась.
    – Замечательно. Так и скажу Наде: твоя мама самая морозоустойчивая еврейка на свете.
    – Представьте себе. И самая терпеливая. Терплю Ваши фокусы и не жалуюсь.

    Вместо ответа Мандельштам начал аплодировать. Это означало, что разговорная пауза закончилась.

    Он вернулся к столу. Сам процесс «писания», выжимания из себя строчек был отвратителен. Поэт привычно пытался услышать колебания воздуха, шум, предшествующий словам. Бесполезно. Звуки возникали только внутри, стучали друг о друга, как горошины. «Ты же не первый, – подстёгивал он себя. – Даже Пастернак отметился: «Поступок ростом в шар земной»… Чем не стихи?» Ну почему, стоило лишь приблизиться к этой заколдованной теме, тут же несло в сторону? «Какая гора? Какие бугры голов? Что это? Откуда? – Осип смотрел на только что написанные строки, как на чужие, кем-то подсунутые. – Издевательство… Асеев за день написал бы образцовый стишок… Вот кто мастер… А тут мучайся вторую неделю». Мешало и отсутствие жены. Когда Надя выходила из дома, он сразу ощущал нехватку воздуха. Родного, прокуренного воздуха. Конечно, поездка была необходима, а приехавшая на замену тёща честно выполняла роль сиделки. И всё-таки... Жена должна была мелькать где-то рядом. В ореоле табачного дыма, который Надя иногда – в шутку – выпускала ему прямо в лицо. Тёща возмущалась, что дочь курит без перерыва, прикуривая одну папиросу от другой. Ерунда... Не хватало ещё в этом себе отказывать. На себя бы посмотрела. Крошечная старушонка с дымящейся присоской во рту. А у Нади каждая папироса яркая, взрывная, рвущая время на сочные затяжки. Как при их первой встрече, когда ей было девятнадцать…

    Мандельштам всматривался в исчёрканный лист бумаги. «Пальцы просятся к перу…» Да уж, просятся… Как арестант на допрос.

    Строфа, наконец, была дописана. Б-г ты мой, какая мура! Глаза могучие, речи упрямые, слух зоркий. Ещё и сурдинка приплелась. Но последняя строка хороша. Эти хмурые морщинки играют и бегут, как живые. Казалось, он перешёл какую-то невидимую границу. «Дойдя до середины земного пути», - писал его любимый итальянец. Какой там земной путь! У них с Шурой материнское сердце, а мама не дожила до пятидесяти. Стало быть, и ему осталось три-четыре года. Негусто…А вот середину своего «Послания к Пиндару» (или к цензору?), вроде бы, перевалил. Дальше будет легче, стих начнёт дописывать себя сам.

    Можно было отвлечься, к тому же он успел проголодаться.

    – Вера Яковлевна, что у нас на обед?
    – А что Вы приготовили, Осенька? - тёща явно обрадовалась, что о ней вспомнили.
    – Вот, – Мандельштам потряс исчёрканным листом бумаги.
    – Другое дело. Мойте руки. Сейчас подам.

    Они сидели рядом за письменным столом, который превратился в обеденный. Были те редкие минуты, когда подмена Осипа устраивала: мать была домовита, в отличие от дочери.

    – Доволен? – Вера Яковлевна даже позволила себе перейти на «ты».
    – Конечно. Я что – напрасно женился? Чтобы любимая тёща меня подкармливала. Газеты приносили?
    – А как же? Почтальонша так в дверь тарабанила, что только Вы могли не услышать.
    – Давайте сюда.

    Он раскрыл газетный лист и заскользил глазами по строчкам. Успехи, призывы, подготовка к очередному процессу. Внезапно взгляд уткнулся в фамилию, которую боялся встретить все последние дни. Осип реально увидел перед собой улыбчивого, рыжебородого человека, с которым общался (или всё-таки дружил?) долгие годы. Бухарин был умён и культурен, оригинально мыслил, никогда не говорил пошлостей. Любил и понимал стихи. Едва ли не единственный из нынешних вождей. Нет, единственный. Статья была наглая, визгливая, вонючая. После неё мог следовать только арест…


    – Что Вы мне подсунули? – захотелось толкнуть время назад, спрятаться в спасительное неведение.
    – Как что? Ося, Вы же сами просили свежую газету. Я их, как Вам известно, не заполняю. В наше время журналисты постыдились бы такое писать.
    – Да, Верочка Яковлевна, извините.
    – Плохие новости?
    – Отвратительные.
    – Так не ругайтесь. Чтоб хуже не было.

    Она не шутила. В свои семьдесят с хвостиком Вера Хазина ясно представляла, в каком болоте оказались она и её дети. Большевики не нравились киевской докторше с первого дня. «Уж лучше бы кадеты. Или Бунд» – говорила она зятю, которого нахрапистость и прожектёрство новых властителей поначалу увлекли. Ненадолго. Конечно, старушечье вольнодумство не выходило за пределы квартиры. Но, знай она, что Осип кропает сейчас, выразительно промолчала бы. И потянулась за очередной папиросой.

    Осип стоял возле стола, который тёща уже освободила от остатков пищи и посуды, но садиться не спешил. Воздух изменился. Он был по-прежнему пуст, но, казалось, звуки вот-вот вернутся. Стоит пересилить, перемучить себя – и придут совсем другие стихи. Которые ютятся где-то здесь, рядом.

    Смущало другое. Он ведь славословил Сталина не «ради искусства» – и вполне отдавал себе отчёт. Раз он уцелел после «горца», нужно попытаться сдёрнуть с шеи удавку, выкупить если не прощение, то хотя бы ещё одну отсрочку. Даже за три года работы – а больше ему не протянуть – цена приемлемая. Пока. Вопрос, чего ещё захотят в доказательство лояльности. Оправдывать казни, например. Отрекаться от тех, кому веришь. От того же Николая Ивановича. Ведь наверняка потребуют, если панегирик сработает. «Не расстреливал несчастных по темницам, – в голове вновь прорезалась любимая строка нелюбимого поэта, – несчастных по темницам». Несчастных. По. Темницам.

    Наверх


    Мандельштам: 1937. Письмо


    Мандельштам положил ручку на стол. Адрес написан, письмо можно отправлять. Ещё раз пробежал глазами по строкам. Откуда эта исповедальная интонация? Ведь не завещание, даже не послание другу: они с Тыняновым никогда не были близкими людьми. И вот оказалось, что, кроме этого мудрого, грустного, обречённого на медленное умирание еврея, обратиться больше не к кому.

    В дверь постучали. Наташа. Ясная наша. За последние месяцы они так привыкли к воронежской учительнице, что считали её родственницей.

    Наташа внесла с собой снег и молодость, которой была пропитана вся её фигура: от влажных ботиков до густых, светлых волос.

    – Ну, рассказывайте, рассказывайте, – Осип при виде гостьи сразу оживился. – Совсем нас забыли. Целых два дня не показывались.
    – Осип Эмильевич, если бы мне на работе отпуск дали, то от Вас бы не выходила. В самом деле, я же словесность преподаю. А словесность – это Вы.
    – Здравствуйте, барышня, - раздался голос тёщи. – Как славно, что зашли. Мой-то совсем закис без женского внимания.
    – Здравствуйте, Вера Яковлевна, – Наташа Штемпель смутилась. – Как без внимания? А Вы?
    – Б-г с Вами! Я же всё делаю не так: дышу, хожу, говорю. Даже курю не так, – Вера Яковлевна была почти серьёзна. – Вы – другое дело. Разве может пан Мандельштам, варшавский джентльмен, пройти мимо такой хорошенькой дворянки? Он Вам и стихи посвятит... Если уже не посвятил.
    – А что Вы думаете? – поэт сделал вид, что обиделся. – Вот возьму и посвящу. Прямо сейчас.
    – Да, какую-нибудь глупость, как бедному Маргулису. Ладно, пойду в свой уголок,– Вера Яковлевна достала папиросу. – Кстати, Ося, Вы сегодня на удивление деликатны. И заслуживаете отдых от моей болтовни.

    – Наташенька, что Вам почитать? – на Мандельштама накатило полузабытое волнение. Как будто он вернулся к своим первым вечерам. Ещё при жизни Блока…
    – Всё, что Вы написали, пока меня не было. Всё-всё.

    Он начал с «Пиндара». Прочитал обе строфы, которые выползли сегодня. Когда впервые почувствовал приближение последней фразы. Нужен ещё один урожайный день. От силы – два.

    – Наташа, Вы молчите… Как мой «Пиндар»?
    – Осип Эмильевич, а почему Надя зовёт его «одой»?
    – Какая разница? Зовёт и зовёт… Не Джугашвили же называть.
    – Не знаю, Осип Эмильевич. Я боюсь этих стихов.
    – Что Вы, Наташенька… Это же не «горец». Наоборот…
    – Всё равно: Вы читаете, а мне страшно. За Вас. Есть что-то ещё?

    Поэт прочитал два стихотворения: первое было совсем отделано, а второе возникло сегодня. Потом, после мимолётного сомненья, ещё
    одно, совсем короткое. Вчерашнее. По мере чтения Наташино лицо светлело и успокаивалось.

    – Б-же мой, как хорошо! У меня в горле пересохло.
    – Хотите пить?
    – Нет, это от радости. Что могу слушать Вас каждый день.

    Мандельштам вдруг засуетился, будто вспомнил о чём-то важном, неотложном.

    – Наташенька, я письмо написал. И адрес есть на конверте. Возьмите. Вам же по дороге.
    – Оно не заклеено.
    – А Вы почитайте. Там секретов нет. Можете и себе переписать. Если захотите...

    Наташа шла по обледенелой улице, прихрамывая сильнее обычного. В голове повторялись только что прочитанные фразы: «не считайте меня тенью… наплываю на русскую поэзию… стихи мои сольются с ней… не отвечать мне легко». Она вынула листок из конверта. Нельзя, невозможно вот так расстаться с ним. А вдруг письмо затеряется? Пропадёт? Девушка достала из сумки тетрадку и карандаш. Обжигая на морозе пальцы, сделала копию. Перечитала, чтобы увериться, что ничего не пропущено. Только после этого, аккуратно заклеив конверт, поспешила к почтовому ящику.

    Наверх


    Цветаева: 1939. Отъезд


    Марина Ивановна вышла из полпредства и пошла домой, к сыну. Новостей не было, отъезд вновь откладывался. Уже не знала, огорчаться или радоваться. Неужели это она: безвольная, вяло бредущая неизвестно куда? Точь-в-точь старая крыса, одурманенная флейтой крысолова. Настолько, что думать о собственном будущем совсем не хочется.

    Сотрудник был вежлив – и равнодушен. Видимо, она недостаточно убедительна. Видимо, к мужу и дочери просятся не так. Цветаева понимала это, но ничего не могла с собой поделать.

    Она без конца уговаривала, заклинала себя, вбивала в голову, что её место там, на родине, где уже живут Аля и Серёжа, где у них снова будет семья. Что они с Муром никому не нужны в этой чужой, самодовольной Франции. Особенно сейчас, после Серёжиного бегства, когда желающих общаться с ней совсем не осталось. Разве что Ходасевич, да и тот умирает в больнице. Жалко, конечно. Очень.

    Уговаривать уговаривала, но сама себе не верила. С жадностью читала, что пишут об СССР русские газеты: это она-то, на дух их не выносящая! И чувствовала, понимала с отчаянием и обречённостью, что всё написанное – немыслимая, неправдоподобная правда. А бодрые письма Али, которые ей регулярно передавали в миссии – чушь. Мелодийка для глупой, беспомощной крысы.

    – Марина, почему так долго? – Муру было скучно: после того, как мать отменила школу, приходилось целыми днями торчать дома. – Что ты узнала? Мы едем или нет?
    – Не знаю, Мурёныш. Говорят – ждите.
    – А ты рада стараться. Будь твоя воля, мы бы вообще остались. А я хочу к папе и Але. Если тебе всё равно, то мне нет.
    – Что ты, сыночек... Думаешь, я по ним не скучаю?
    – Думаю, нет. Тебе никто не нужен. Только письменный стол.
    – Только стол? Ты уверен?

    Странно, Сергей уже полтора года в Москве, а Мур до сих пор говорит его языком. Те же костяные фразы. Сыночка, куда же мы с тобой тащимся? Ладно, тебе четырнадцать, а мне? Хороша малолетка…

    Она прошлась по комнате, посмотрела на упакованные вещи. И сколько им так жить? Чтобы выйти из дома, приходится разбирать какие-то узелки, а после возвращения всё складывать назад. Не оставаться же взаперти. Пока хоть разрешено куда-то выходить …

    – Мур, давай прогуляемся: хороший вечер. Кто знает, сколько мы ещё здесь пробудем?
    – Чего? Месяцев или недель?
    – Нет. Дней или часов.
    – Ну, ты даёшь, Марина! Откуда такой оптимизм?

    Мать с сыном долго бродили по июньским улицам. «Этот город так и не стал ближе, – Цветаева поймала себя на мысли, что сожалеет. – Нужно ли было кичиться своей «русскостью»? В этой гордости есть что-то сатанинское. Если бы я раньше поняла…» Она посмотрела на сына. Полное лицо было довольно и спокойно. Мальчик любил Париж: дворцы и мансарды, музеи, аллеи, улицы, парки. Воздух. Это ведь его город. Вопрос, как встретит их её Москва.

    Когда они вернулись, было уже поздно. Только-только зайдя в дом, Марина почувствовала странное беспокойство.

    – Что с тобой? Спишь на ходу? – Мур смотрел на неё, ничего не понимая.

    Не говоря ни слова, она приоткрыла дверь и подняла с пола письмо. Как оно попало сюда? Никаких, совсем никаких звуков не было слышно. Послание было коротким. Их информировали, что отъезд назначен на завтрашнее утро и просили никуда не отлучаться. Мелодия была доиграна: крысоловка захлопнулась.

    Наверх


    Код для вставки анонса в Ваш блог

    Точка Зрения - Lito.Ru
    Борис Суслович
    : Вспышки. Фантазии о времени. Сборник рассказов.
    Четыре портретных очерка о русских поэтах первой половины ХХ века: Блоке, Мандельштаме, Цветаевой. Обратите внимание, как найдена грань между документалистикой и художественностью.
    04.07.12
    <table border=0 cellpadding=3 width=300><tr><td width=100 valign=top></td><td valign=top><b><big><font color=red>Точка Зрения</font> - Lito.Ru</big><br><a href=http://www.lito1.ru/avtor/bsuslovich>Борис Суслович</a></b>: <a href=http://www.lito1.ru/sbornik/6346>Вспышки. Фантазии о времени</a>. Сборник рассказов.<br> <font color=gray>Четыре портретных очерка о русских поэтах первой половины ХХ века: Блоке, Мандельштаме, Цветаевой. Обратите внимание, как найдена грань между документалистикой и художественностью. <br><small>04.07.12</small></font></td></tr></table>


    А здесь можно оставить свои впечатления о произведении
    «Борис Суслович: Вспышки. Фантазии о времени»:

    растянуть окно комментария

    ЛОГИН
    ПАРОЛЬ
    Авторизоваться!


  • Вспышки. Фантазии о времени (Борис Суслович). Раздел: ПРОИЗВЕДЕНИЯ
  • Родион, спасибо за публикацию, за интересную, выверенную рецензию. Как Вы точно сказали, герои рассказов - "мои" поэты. И в каком-то смысле эти фрагменты - продолжение "Царскосельского вокзала".

     

    Борис Суслович, редактор [05.07.12 08:57]

    Ответить на этот комментарий

    Борис, немного Вам завидую: видимо, я всё же не так люблю коллег по цеху, как Вы. Под словом "люблю" имею в виду отношение к самому автору, а не к его стихам или прозе. Именно поэтому меня никогда не тянуло писать критические статьи или подобные портретные очерки. А у Вас это вполне получается

     

    Родион Вереск, редактор [05.07.12 09:15]

    Дело не в "люблю" или "не люблю", а в желании понять человека, в качестве поэта навсегда оставшегося в коллективном человеческом сознании. По-моему, едва ли стоит называть кого-то из них "коллегой по цеху". Даже мысленно.

     

    Борис Суслович, редактор [05.07.12 14:16]





    НАШИ ПАРТНЁРЫ



    Журнал «Контрабанда»





    Издательский проект «Современная литература в Интернете»





    Студия «Web-техника»





    Книжный магазин-клуб «Гиперион»





    Союз писателей Москвы





    Фонд социально-экономических и интеллектуальных программ





    Илья-премия



    Поэтический альманах «45-я параллель»

    Поэтический альманах
    «45-я параллель»





    Литературное агентство «Русский автобан»

    (Германия)


    О проекте:
    Регистрация
    Помощь:
    Info
    Правила
    Help
    Поиск
    Восстановить пароль
    Ожидают публикации
    Сервис:
    Статистика
    Люди:
    Редакция
    Писатели и поэты
    Читатели по алфавиту
    Читатели в порядке регистрации
    Поэты и писатели по городам проживания
    Поэты и писатели в Интернете
    Lito.Ru в "ЖЖ":
    Дневник редакции
    Сообщество
    Писатели и поэты в ЖЖ
    Публикации:
    Все произведения
    Избранное
    По ключевым словам
    Поэзия
    Проза
    Критика и публицистика
    Первый шаг
    История:
    1990 - 2000
    2000 - 2002
    2002 – 2003
    Книги
    Online:
    Новости
    Блоги
    Френд-лента
    Обсуждение
    Вебмастеру:
    Ссылки
    HTML-конвертер
    Наши баннеры
    как окупить сайт

    Offline:
    Петербург
    Одесса
    Минск
    Нижний Новгород
    Абакан
    Игры:
    Псевдоним
    Название романа
    Красный диплом
    Поздравление
    Биография писателя
    Все игры
    Информация:


    Rambler's Top100 Яндекс цитирования Dleex.com Rating