п»ї Точка . Зрения - Lito.ru. Павел Логинов: ПЕТЕРБУРГСКОЕ ДЕЙСТВО (Поэма).. Поэты, писатели, современная литература
О проекте | Регистрация | Правила | Help | Поиск | Ссылки
Редакция | Авторы | Тексты | Новости | Премия | Издательство
Игры | «Первый шаг» | Обсуждение | Блоги | Френд-лента


сделать стартовой | в закладки | вебмастерам: как окупить сайт
  • Проголосовать за нас в сети IMHONET (требуется регистрация)



































  • Статьи **











    Внимание! На кону - издание книги!

    Павел Логинов: ПЕТЕРБУРГСКОЕ ДЕЙСТВО.

               
                              "И поутру перед окном
                              Приметили широкий круг,
                              И снег был весь истоптан в нем,
                              И долго в городе о том
                              Ходил тогда недобрый слух."
                                           (М.Ю.Лермонтов)

        В эпиграф к своей рецензии я взял кусочек Лермонтова. Но соблазн (и разброс) был велик. Тут и Грибоедов - потому что местами поэма написана именно с его сверхъестественно-разговорной вольностью, его же сбивчиво-устойчивым ямбом. И Данте, флорентиец, натуралист Ада. И Мильтон, чей хитроумствующий Сатана родственен одному из героев "Действа", и Лесаж с его хромым бесом, и собственно Пушкин... короче, Лермонтов победил, но у победы оказался странный, очень странный вкус.
        При первом же, еще беглом взгляде "Петербургское действо" поразило меня двумя своими яркими особенностями: чудовищным количеством опечаток и ошибок набора (редкую строку автор Павел Логинов выпустил из рук живой) - и не менее ошеломляющим художественным уровнем, от сложности композиции до богатства и гибкости языка, не считая огромного множества исключительно удачно примененных стилизационных приемов.
        На самом деле рецензировать поэму легче было бы музыковеду. Полифония в тексте заметна даже неспециалисту, вот только провести анализ сложного взаимодействия мотивов ваш покорный слуга не может. Хорошо, что это, в общем, и не требуется. Хотелось бы взамен остановиться на следующем моменте: текст не только постоянно обыгрывает сам себя (все в нем движется, картинки и планы сменяются, как тени в волшебном фонаре, и даже рассказчик не так прост, как на первый взгляд может показаться), в тексте еще и стили, сменяя друг друга, взаимодействуют постоянно. То встретится добротная классическая живопись, "Направо, по Фонтанке. На цепях / повисший мост. Снег белый, снежно белый", то звонко прошагает по мостовой совершенно (и, думаю, не случайно) блоковское - "Кто закутавшись в шинель / В полночь шёл через метель?", то кабаре запляшет, чаруя и маня ("Ах, надо собираться, ах, надо уезжать!"). Не дает нам покоя автор. Крутит, кругами водит, леший, неосторожного читателя. Аллюзий - не перечислить: от перефразированных "преданий старины глубокой" (уведенных поочередно Пушкиным и Лермонтовым у Дж.Макферсона, притворявшегося Оссианом), до неизбежной во всех смыслах слова улицы с фонарем. Проще говоря, странные дела творятся в тексте поэмы и странные маски бродят в ней. Но по прочтении вы - возможно, лишь возможно! - узнаете, зачем же один из героев в недобрый день и час приехал в Петербург.
        Читатель, сани ждут!
       

    Редактор литературного журнала «Точка Зрения», 
    Михаил Майгель

    Павел Логинов

    ПЕТЕРБУРГСКОЕ ДЕЙСТВО

    *
    Бал в Аничковом дворце.
    Царь с улыбкой на лице
    Со своей царицей
    пляшет — пыль клубится.

    Царь с царицей на балу
    В центре пляшет, не в углу.

    Пушкин ходит гоголем.
    Гоголь ходит с Пушкиным.
    Им для счастья много ли —
    Гоголь-моголь кушали.

    Гоголь-моголь не еда —
    это счастье, господа.

    Царь шапку об пол.
    Пава-царица.
    Развевайся шёлк —
    Шьём не из ситца.

    Поглядит — сто рублёв!
    А на них — портрет царёв.

    Да и Пушкин тут как тут.
    Как выходит гладко.
    Тук-тук, тук-тук —
    с носка на пятку.

    Стучат каблуки —
    Не жалей сапоги.

    Ну а царь-то — орёл!
    Гордая птица!
    Он вприсядку пошёл
    Вокруг царицы.

    Царь в яловых сапогах
    И с платочком в руках.

    А царица — павою,
    Глазки-то горят,
    Ходит величаво
    Вкруг Батюшки-Царя.

    Каблучки-то цок и цок.
    Раскраснелось лицо.

    Дамы бродят там и тут,
    Веерами машут.
    Ой, взопрели. Ой, в поту.
    Но ещё попляшут.

    Дуют, дуют ветра —
    Хороши веера!


    *
    Кто там, страшный, из сеней
    Смотрит косо?
    А глаза его синей
    купороса.

    Соблюдая политес
    Мелким бесом шёл Дантес.

    Тень его скользит во тьму,
    Прячется за шторой.
    Не до шуток ему,
    Не до разговоров.

    А в глазах его огонь —
    Только тронь!

    Тут-то Пушкин учудил —
    За усы его схватил.
    А потом вскочил на стул,
    И в живот его боднул.

    Понавесил тумаков,
    Прыг за дверь, и был таков.

    (То-то смеху было —
    Полчаса на рыло.)


    *
    Снег идёт, метёт метель,
    Стелит белую постель.

    Кто закутавшись в шинель
    В полночь шёл через метель?

    Он исчез за чёрный мост,
    Волочился чёрный хвост.

    (мёрзни-мёрзни, длинный хвост,
    мёрзни-мёрзни, мокрый нос)


    *
    На Васильевском есть дом.
    Там вдовица, в доме том.
    Там девица в доме том.
    (Хвост у беса — винтом!)

    Дом в сугроб по крышу врос.
    Дом дымит, что паровоз —
    На Васильевском мороз.
    (Входит чёрт, за чёртом — хвост.)


    *
    В тесном домике-избёнке,
    В очень тёмной комнатёнке —
    Только койка и комод.
    Тесно, и на шкаф похоже.
    Бес шинель швырнул в прихожей.
    Бедно бес живёт!

    Он калачиком свернулся,
    В одеяло завернулся,
    Веки опустил.
    Всё равно в сетчатке глаза
    Раз за разом, раз за разом —
    бледный снег валил.

    Снег кружит, кружит. Морозный,
    Ночь пронизывает воздух.
    Окон жёлтый свет.
    А на бале-карнавале
    Всё кружились, танцевали
    Под метель и снег.


    *
    Кто там в шкафе копошится.
    Может крыса, может птица,
    Может злобный дух.
    Не нашёл в земле приюта,
    долгожданного уюта —
    Появился тут.

    Он теперь скребётся в дверцу.
    Это страх скребёт по сердцу.
    Как в дому темно.
    Крест твори, когда крещёный!
    Кто там молча смотрит чёрный
    В чёрное окно.

    Заскрипела половица.
    Что-то страшное таится
    в полной темноте.
    Что-то страшное творится.
    За окном метель клубится.
    Страшная метель.

    Полночь. Бьют часы устало.
    Бес дрожит под одеялом,
    Мокрый хвост поджав.
    Он вдруг понял — это рядом
    Гений Зла, Владыка Ада,
    Падшая Душа.


    *
    Тут если б кто-то в комнату вошёл,
    то бы увидел очень странный свет,
    который как бы испускает пол,
    кровать, и к ней придвинут табурет.

    В углу кровати нам знакомый бес.
    (Пришёл Хозяин — бес как пыль, как тлен.)
    «Вы здесь известны как мессир Дантес.
    Я ж прибыл как барон де Геккерен.»

    Скрипит под попой гостя табурет.
    Скрипучий голос гостя зол и строг.
    Горит огнём малиновый берет.
    Размеренно преподаёт урок.

    «Ты приютишь Владыку до утра.
    Поутру переедем в новый дом.
    Здесь слишком тесно, мрачно — нахера
    вы, бесы, селитесь в таких домах? Потом

    Поговорим о прочем.
    Говорят,
    Тебя вчера побили на балу
    В присутствии царицы и царя.
    Ну что ты строишь козью морду, плут!

    Был бит ты или нет, козлиный сын!
    Ну, утро — мудреней, поговорим тогда.
    Да, кстати, нафиг отрастил усы —
    Ты так похож на драного кота!»

    Чёрт вжался в угол и закрыл глаза,
    и тут же он почувствовал, как за
    спиной раздался тонкий визг пружин.
    «Пододвигайся ближе, сукин сын.
    Прижмись ко мне, и пусть моя любовь
    тебе взволнует стынущую кровь.»


    *
    Разьехались поутру, на заре,
    уставшие. К дверям подали сани.
    Сгрудились сани на большом дворе.
    Прощались, целовались на прощанье.

    Хенд-шейки, поцелуи, то да сё.
    Светало, как светает в Петербурге.
    Всё было серо, двор был занесён,
    чуть-чуть мело, но без полночной бури.

    В санях задёрнут полог меховой.
    Рванула лошадь, сани чуть заносит.
    Лошадка замотала головой,
    пар из ноздрей лошадки на морозе.

    Направо, по Фонтанке. На цепях
    повисший мост. Снег белый, снежно белый.
    Полозья разрезали снег скрипя.
    Сквозь облака чего-то там желтело.

    Куда теперь? К заутрене? В бордель?
    Домой к жене, своячнице и детям?
    Устал конечно — хорошо б в постель.
    Велеть, чтоб постелили в кабинете.

    Глядеть, как день сереет целый день.
    Глядеть, глядеть в окно, как день сереет.
    (Как ты сладка, как благодатна, лень!)
    И что-то чуть желтеет в эмпиреях.

    Да, да! Конечно — хорошо домой!
    Найти еще вчера пропавший тапок.
    Дом нужен, чтоб туда прийти зимой…
    «Давай-ка, братец, на Фонарный, к бабам…»


    *
    Вторая часть поэмы. Особняк.
    В ряд семь колонн по жёлтому фасаду.
    Вход через подворотню. И фигня
    такая же — колонны — если сзаду,

    со стороны двора. Из окон зрим
    такие же (ну в точности!) постройки.
    Короче — утро. Бледный лик зари.
    И особняк на набережной Мойки.

    Здесь поселился некий Геккерен,
    посланник, с ним какой-то славный парень.
    Противные старухи во дворе
    судачили об этой странной паре.

    «Какая-то творится ерунда —
    в квартале стало часто пахнуть серой.
    Пройдут у церкви — не творят креста.
    Всё выглядит, короче, очень скверно.

    У старого-то глаз — тебя насквозь
    и прожигает до порток исподних.
    Всё вместе. Никогда не ходят врозь.
    И вот куда-то собрались сегодня.»


    *
    Ах очень, очень странные дела
    творили третий месяц Силы Зла.

    Ночами вылезают из окошка
    и прыгают по крышам чёрной кошкой.

    (Неразличимы кисаньки с Небес,
    тем пользуется всякий умный бес.)

    Мчат на Гороховую, пятый дом с угла.
    Там ведьма очень старая жила.

    К ней эти с крыши прыг на подоконник,
    как некогда какой-нибудь поклонник!

    (Старушка в юности была весьма мила,
    и хорошо в Париже пожила.)

    Вот должный вид приняв — плащи, береты, трости —
    Рассядутся по креслам наши гости.

    Осьмнадцатый там всюду век царил,
    и в ведьме память юности будил.


    *
    Она как призрак мрачный и согбенный
    брела по анфиладе тёмных зал,
    и блёклые старушечьи глаза
    скользили по отцветшим гобеленам,
    бисквитам севрским, розовым Буше.
    Что шевелилось там, в её душе?

    Какие древней старины преданья
    она припоминала проходя
    по анфиладе? Чуточку грустя,
    но может, нет — ведь вечное свиданье
    ей скоро будет с теми, чьи и кости
    давным-давно истлели на погосте.

    Вот дева в виде Флоры. Кисть Натье
    изобразила некую шалунью…
    Узнает кто противную колдунью
    в той девочке? Старуха в темноте
    порою застывала у портрета,
    как будто вспоминая — кто же это?


    *
    Здесь, в области покрытых льдом болот,
    о чем шепталась ночи напролёт
    старуха с чужестранцами, с ночными
    гостями странными? Зачем потом она
    с утра до ночи шепчет имена
    ушедших в Никуда, а также — имя
    того, кто вечно бродит по земле?..
    Начертит что-то и сожжёт… В золе
    поводит пальцами. В углу сгустился воздух…
    Да, Ангел Зла крестился б, если б мог.
    Чёрт побери — он побледнел и взмок.
    Тут в комнате явился Колиостро.

    И Сатана, и бедный Асмодей,
    известный как Дантес среди людей,
    что узнавали заполночь у Графа?
    Да в медных ступках для чего толкли
    вонючий гной из Пузырей Земли,
    и смешивали с печенью жирафа?
    Добавив чёрной курицы пупок,
    они всё это клали на лобок
    старухе мерзкой ночью новолунья.
    Тогда вокруг стоит такая тьма!
    Тогда мельчайших духов кутерьма
    под фонарями крутится. Колдунья

    ложилась на скрипящую кровать
    и начинала терпеливо ждать…
    Лежала и ждала, когда они
    влетят в окно, войдут в неё, малютки…
    Вот этак в колдовстве зело прежутком
    вся троица проводит ночи. К ним
    являлась нежить всякая, влетала
    то в дверь, а то в окно, но также проникала
    по дымоходу — в спальню из печи
    такие вылезали ловкачи,
    что даже в зад хохлу войдут без сала.

    Конечно, гадок этот эпизод
    нарочито подробным изложеньем
    процесса колдовства. Он может от-
    талкивать. Переизбыток лени
    мне не позволил это обойти,
    да с помощью фитюлечек и штучек
    изобразить… Не то чтоб вышло лучше,
    но может поприличней. Нет — «глядит
    гошпиталём»… Когда-то, может быть,
    здесь что-то и придётся изменить.
    Настанет срок для праздного досуга,
    тогда возьмусь поправить кое-где,
    чтоб не краснела за меня подруга
    читая эти описанья де-
    талей колдовства. Я их буквально
    скатал с одной из архидревних книг:
    она попала в руки в оны дни,
    когда со всей прилежностью похвальной
    латинский я зачем-то изучал.
    Из этой книжки и перекатал
    процесс, который и изложен выше.
    Брутально жили в старые года,
    Такое узнаёшь порой из книжек —
    что в жизни не увидишь никогда.
    Наверно б загрустил маркиз де Сад,
    когда б прочёл про брокенские вещи.
    Такое здесь сравнить, пожалуй, не с чем.
    Начнёшь читать — и дыбом волоса.
    Как Соломон сказал (вот фраза в тему!)
    «От многих знаний — многие проблемы».


    *
    Я сам люблю, когда ко мне порой
    зайдёт какой-нибудь приблудный чёрт.
    Попьём чайку, пожрём блинов с икрой.
    И незаметно время протечёт
    за разговором. Пара анекдотов,
    про то, как Ангелы во многом гаже чёрта.

    Она забавна, эта чертовня!
    Намаявшись от адского безделья,
    устав от жара адского огня,
    бежит он в мир мороза и метели,
    чтоб голову и шкуру остудить
    и заодно — немного почудить.

    От скуки славно лечат и меня.
    Плетёт чего — и всё так ладно, славно.
    Сидит и врёт до наступленья дня,
    и всё выходит ловко и забавно.
    (Недавно я узнал, что в самой глуби Ада
    сочинена была «Гаврилиада».)

    Порою чёрт бывает и не плох —
    как пудель, развлечёт в часы досуга.
    В отличие от пса — в паху не ловит блох,
    не убегает за случайной сукой.
    С ним можно пива выпить тет-а-тет.
    У чёрта перед псом приоритет.

    Я от попов слыхал, что чёрт-де враг,
    дай ноготь — до плеча откусит руку…
    Быть может, враг, но только не дурак.
    И так умело прогоняет скуку.
    Конечно, пахнет серой иногда,
    но это, скажем прямо, ерунда…


    *
    Вернёмся к прежней теме. Для чего
    творилось зло? Чтоб наказать его,
    красу и гордость северной столицы.
    Не может гордый демон выносить
    соперника, который, может быть,
    всем бытиём своим над демоном глумится.
    В семье огромной — брат, супруг, отец,
    а Государю — подданный примерный,
    Небесному Отцу — сын искренний и верный,
    красивых баб любимец, наконец.
    Не может демон этого снести,
    и Пушкина решил он извести.
    Вождь Преисподней знал, что на того
    не действует простое колдовство.
    (Уже тогда заклятий половину
    излечивал укол пенициллина.)
    Вождь Преисподней не был дилетантом
    и очень не любил дилетантизм.
    Вот потому-то сам припёрся из
    Глубин Земли, описанных у Данта,
    чтоб проследить и лично показать,
    как надо зло творить в подлунном мире.
    Что зло творить — не значит мелочь тырить.
    И положить начало, так сказать,
    войне с добром великой и кровавой,
    чтоб после, завершив её со славой,
    вновь сесть на Горний Трон, распространив
    власть Ада беспредельно. К этой цели
    он шёл спокоен, горд, нетороплив.
    И день за днём, неделя за неделей
    плёл зла интригу, злое колдовство,
    красивое изысканное соло,
    всем подданным показывая школу,
    и те всё больше верили в него.
    Но может, дело было и не так.
    Наскучила ему вся суета,
    что изначально в мрачной преисподней
    творилась! Сатана решил сбежать
    и отдохнуть на северной природе.
    Ему ведь тоже надо отдыхать.
    Усталость плюс депрессия. Зимою
    знакомо, так знакомо это мне.
    Когда такая темь стоит в окне,
    что кажется — тоскует всё живое.
    И Сатана явился в город наш,
    чтоб просто новый испытать кураж,
    чтоб просто почудить, как в оны леты.
    Немножечко жирочек растрясти.
    Ведь неподвижность, жирные обеды
    и до болезней могут довести.
    А там, в Аду, диеты не в чести.
    Всегда — огонь, котлы и сковородки.
    Вдобавок — просто изобилье водки.
    Взмахнув рукой, сказав «Прощай-прости!»
    взял и покинул адские пределы.
    И на земле решил заняться делом.
    Не всё же праздно время проводить.
    Так можно и — без всякой тренировки —
    расслабиться, а это, может быть,
    грозит утратой дьявольской сноровки.
    Наверное, он мог решить для шутки
    устроить пакость, чтобы насолить
    Архангелам, да Ангелов позлить.
    И план созрел. План пакостный и жуткий!


    *
    Часть третья. Пушкин весел,
    румян, как маков цвет.
    Из театральных кресел
    он смотрит на балет.

    Двойной лорнет наводит
    на ложи. Тут и там
    в тех ложах он находит
    знакомых милых дам.

    Мадам NN смеётся,
    графиня Z грустит.
    А музыка-то льётся.
    Истомина летит.

    А на высокой сцене
    средь фавнов и харит
    в изысканном пареньи
    Истомина царит.

    Ей Пушкин строит рожи.
    Эй, братец, не балуй!
    Царь шлёт ему из ложи
    воздушный поцелуй.

    Имперское величье
    повсюду на вещах.
    Конечно, много кича,
    но что о мелочах!

    На бронзе золочёной,
    в блестящем хрустале —
    как бы овеществлённый
    рай божий на земле.

    Античные скульптуры,
    античные венки,
    весёлые амуры
    прелестны и легки.

    Камены и хариты,
    кто в платьице, кто — без.
    Любуйся этим видом,
    пока не надоест.

    И я любил в Мариинский
    порою заходить.
    Культурно, не по-свински
    в буфете пиво пить.

    Воображал немножко,
    что Пушкин тоже здесь
    присядет на окошко,
    чтоб выпить и поесть.

    И я любил, чтоб прима
    крутила фуэте.
    Жаль, прима — это мимо!
    Но хороша везде!


    *
    копыта цок-цок по паркету
    «Мессир, принесли пистолеты»
    цоц-цок донеслось из прихожей
    обтянута чёрною кожей
    коробка — чернее, чем сажа
    «Лепажа?» «Конечно, Лепажа!
    доставка в назначенный срок»
    копыта цок-цок, цок-цок-цок.


    *
    «Мессир, пора!» — «Пора, мой друг, пора!
    К финалу приближается игра.
    Мы кажется выравниваем счёт.»
    (Тут влез читатель…«Что тебе ещё?

    зачем, рукав мой нервно теребя,
    глаза отводишь — знаю я тебя!

    ты, верно, хочешь изменить сюжет.
    читатель! я отвечу — нет и нет!

    здесь силы зла сплели такой клубок —
    его распутать я б уже не смог.

    здесь чёрное такое колдовство,
    что я, признаться, сам боюсь его.

    оно сплелось из всех болот ночных
    и кривизны кустов, из всех иных

    деталей, составляющих пейзаж,
    вгоняющий в унынье и мандраж.

    из темноты дворов и мёртвых рек
    ты понимаешь — выберешься хрен

    из этих составляющих пейзаж
    деталей, из которых город наш

    был создан тем, чьё имя носит он —
    им создан наш болотный вавилон.

    чёрт знает, из чего он всё лепил,
    всё это от подвалов до стропил,

    до ржавых крыш, до пыльных чердаков,
    да тараканьих кухонных бегов.

    его-то самого снесли в подвал,
    и каменщик там дверь замуровал.

    навечно на одном из островов
    он не покой обрёл, но только кров,

    нам завещая жить в его бреду.
    и потому, читатель, не пойду

    на то, чтоб хоть немного изменить
    в сюжете, что придуман может быть

    в мозгу, где все мы — лишь игра ума,
    фантазия, сгустившийся туман,

    холодные болотные огни.
    нет, не смогу сюжет я изменить!»)


    *
    «Ах, надо собираться, ах, надо уезжать!
    Решительно пора мне — прощайте, ангел мой.
    Я сам найду дорогу, не надо провожать.
    Пора, пора, пора мне и домой.

    Всё было очень мило и очень хорошо.
    Куда я скинул шубу? Искал уже везде.
    Ах, вот она, конечно — нашёл её, нашёл! —
    В той комнате висела на гвозде.

    Ну, милая, не надо вот этого всего.
    Меня таким манером не пронять.
    А то ваш вырву образ из сердца моего,
    хоть будет очень больно вырывать.

    Нет, завтра я на дачу, а послезавтра — бал.
    В Аничковом и встретимся. Шарман?
    Другая где перчатка — неужто потерял?
    Нет, вот она, засунута в карман.»

    Он вышел из подьезда и зашагал к саням.
    Она в окне как бледное пятно
    стояла всё, стояла — и не было огня.
    А он не оглянулся на окно.

    Уже умчались сани и скрылись за углом,
    и улица за окнами пуста.
    А снегом след полозьев немедля замело,
    и не осталось этого следа.

    С рассветом погасили у дома фонари.
    Прошёл фонарщик весь в своих делах.
    Лишь ангелы всё жарили яичницу зари
    на дальних золочёных куполах.


    *
    Канал. Невнятное нечто.
    Два силуэта.
    Обрывки бессвязной речи.
    Обрывки чёрного ветра.
    Белые носатые маски.
    Чёрные треуголки.
    Камзолы из шёлка
    с подкладкою красной.
    Метель их примчала
    из венецьянского карнавала.

    Метель, что кружила, кружила, кружила
    по длинным проспектам.
    Метель ворожила —
    и северным ветром
    стучала в закрытые на ночь ворота,
    ломала замёрзшие ветки деревьев,
    хотела пройти через прочные двери,
    она проносила невнятное что-то
    за окнами — что-то летело, летело,
    визжало и выло, чернело на белом.

    Зима. В Петрограде проклятые зимы.
    На улице запах навоза и дыма.
    Империя в снежном холодном наряде.
    И так неуютно зимой в Петрограде.

    Из окон всё дует сквозь рамы двойные.
    И так не спасают носки шерстяные,
    А в лёгких живёт неизлеченный кашель.
    И жизнь превращается в страшную лажу.

    Случается, дивное дымное солнце
    пролезет сквозь грязные стёкла в оконце,
    лежит полосой на натёртом паркете.
    Как комната стала убога при свете!

    Как за зиму тюль на окне посерела.
    Обивка у кресла совсем постарела,
    протёрлась, и вылезут скоро пружины.
    Вот солнце уже добралось до картины,

    дивана и старенького секретера,
    до книжного шкафа и бюста Вольтера,
    до двери, закрытой тяжёлой портьерой,
    где вышиты пёстрые львы и химеры…


    *
    Но надо б, читатель, вернуться к сюжету.
    Итак — пара масок, метёт на канале.
    Плащи не спасают от жуткого ветра.
    Развязка близка. Мы почти что в финале.
    И будем следить за развязкой отсюда,
    из этой парадной, сквозь тусклые стёкла.
    Снег тает, и обувь конечно промокла.
    Под утро нас свалит такая простуда…

    С Невского сани направо свернули.
    Оставили сзади колонны собора.
    В лепажевский ствол опускается пуля.
    Два призрака. И переход разговора
    на шепот, шипенье. А санки всё ближе.
    Метёт всё сильней. И мелькают на мушке
    то — лошадь, то — Пушкин. То — лошадь, то — Пушкин.
    Вдруг грохот и вспышка, и в отблеске рыжем
    носатая маска. И облачко дыма
    относится ветром. А может быть, мимо!

    Быть может, промазал злодей карнавальный!
    (Отсюда не видно — стекло запотело!)
    Нет — сани уносят обмякшее тело.
    Всё кончено — меток стрелок инфернальный.
    Всё кончено. Господи, что же такое!
    Как ты допустил, чтоб такая развязка.
    Чтоб эта противная, гадкая маска…
    Ужели ты, Господи, будешь спокойно
    глядеть, не излив справедливого гнева!
    А сани свернули с канала налево…

    Те двое ушли проходными дворами,
    сосем не таясь, за углами не прячась.
    Мелькнув в подворотне, как в старенькой раме.
    Нет, что-то не то, надо как-то иначе!
    Нет, милый читатель, мы что-то простыли.
    Пора расставаться — пора полечиться,
    а то ведь такое, читатель, случится,
    что встретимся мы уже только в могиле.
    Такая ведь мелочь — промокшие ноги,
    и свидимся чёрт знает где мы в итоге.


    *
    А он умирает, а он умирает.
    Февральское утро. Задернуты шторы.
    Квартирные двери не запирают.
    В передней — короткие переговоры.
    Приехал лейб-медик. Шептался с супругой.
    Увы, безнадёжно. Совсем безнадёжно.
    Уехал. Сказал, что заедет чуть позже,
    но вряд ли поможет. Бессильна наука.
    Врезаются в память фрагменты, детали.
    Морошку просил. За морошкой послали.

    Гардины задёрнуты. Хмурое утро.
    Сквозь щёлку в гардинах лишь мутное что-то.
    Морошки поел — полегчало как будто.
    Записку велеть прикрепить на ворота,
    что он умирает. Народу-то всюду…
    Запружено всё. Их всё больше и больше.
    Зачем, почему ты оставил нас, Боже!
    О том, что случится — и думать-то жутко.
    Ведь были какие-то странные знаки…
    Опять от царя — опечатать бумаги.


    *
    Отчего-то так хорошо,
    будто кучу денег нашёл.

    Отчего-то очень легко,
    как парить среди облаков.

    А какая чудо-игра
    покидать навек Петроград.

    Выйдет провожать тебя друг,
    запахнувшись в старый сюртук.

    Только он с тобой не пойдёт
    по реке, закованной в лёд.

    Выйдет проводить и жена.
    Дети постоят у окна.

    Может быть, жена и вздохнёт,
    только за тобой не пойдёт.

    Отчего же так хорошо…
    Ладно, до свиданья, дружок.

    Далеко идти, далеко.
    А на сердце очень легко.

    Всякий умирает один
    с тихою молитвой в груди.

    С восковой свечою в руках.
    С ангелами на облаках.

    Говорят они, мол, лети.
    Каждый и взлетает один.

    Он к себе летит сквозь снега,
    и его дорога легка.

    Вы не плачьте здесь, господа,
    глядя из окна в никуда.

    Вы ещё увидитесь с ним,
    если был он вами любим.


    *
    Пора, пора заканчивать рассказ.
    Уже темно, а в этот поздний час
    я с возрастом привык в постель ложиться.
    И сном уже совсем размыты лица
    героев драмы. Надо завершать
    рассказ. А там уж поскорей в кровать.
    Улечься на бочок, поджать колени.
    И сладкие навеет сновиденья
    размеренное тиканье часов
    и тусклое мерцанье образов.
    Пора, пора — конец венчает дело.
    Почти что два столетья пролетело
    с тех давних пор, описанных в поэме.
    Как незаметно пролетает время…



    ЭПИЛОГ

    Где прозвучал тот выстрел — Божий храм
    стоит в том месте. Иногда
    я мимо прохожу по вечерам.
    Какое диво, чудо, красота
    какая. Размах какой! И всё в народном стиле.
    В мозаиках все стены, купола.
    И витражи из пёстрого стекла.
    Такое чудо там соорудили,
    что древний посрамлён Иерусалим —
    Храм Соломонов жалок рядом с ним.

    Ну а внутри всё — память, скорбь. Хранит
    тот храм кусочек мостовой священной.
    Здесь Александр Пушкин был убит.
    И я порою преклоня колена
    творю молитву тихую. И сень
    святое русским место осеняет.
    А сверху смотрит Троица Святая.
    И светлый рай во всей красе
    изображён. И свет сквозь витражи
    в горячем дымном воздухе дрожит.

    Здесь Пушкин был убит. Вон там стояли
    те двое в масках. Именно — вон там.
    Их фонари совсем не освещали.
    Тогда была такая темнота,
    что чёрные плащи, сливаясь с ночью,
    казались только частью этой тьмы.
    Но, милый мой читатель, это мы
    с тобой прекрасно видели воочью.
    Картина ж эта иногда во сне
    является, и страшно, страшно мне.

    Проснусь, вскочу, читаю «Отче наш»,
    и иногда до самого рассвета
    я не могу преодолеть мандраж.
    Глаза прикрою — вновь картина эта.
    Ночь, улица, фонарь… Она встаёт
    опять, опять во всех своих деталях.
    Прикрою лишь глаза — и на канале
    метёт метель, опять метель метёт…
    И лишь постом с молитвой неустанной
    прогнать мне удаётся образ странный.

    Встаю с колен, по храму побродить.
    Иконы из кусочков смальты ярких.
    Как хорошо здесь часик-два побыть,
    сбежав от деловой запарки,
    от оттепели, вымокших снегов,
    от наших всех домов псевдоантичных.
    Ступая по пространствам мозаичным,
    услышать эхо собственных шагов.
    И различать небесных Сфер движенье,
    и Ангелов ликующее пенье.


    На этом завершить хочу рассказ.
    Уж скоро полночь — время чертовщины.
    Она сейчас является как раз,
    надевши карнавальные личины,
    паря над крышами, как мутные огни,
    как бы лучины.
    Уж скоро полночь — время сдвинуть шторы,
    чтоб между ними не было зазора
    и к щёлочке Нечистый не приник.
    А чтоб из темноты он не возник,
    я оставляю в комнате ночник.

    Прощайте. Я пойду поставить чай.
    И сахарку немного оставалось.
    Пора подумать о простых вещах.
    Они не так плохи, как в юности казалось.
    Попить чайку, спокойно покурить,
    неплохо на ночь почитать Верлена,
    намазать мазью вспухшее колено.
    Постель неторопливо застелить.
    На этом мы поэму и закончим.
    Ну ладно, господа, спокойной ночи!
             

    Код для вставки анонса в Ваш блог

    Точка Зрения - Lito.Ru
    Павел Логинов
    : ПЕТЕРБУРГСКОЕ ДЕЙСТВО. Поэма.
    Блестящая и многоплановая, поэма читается на одном дыхании благодаря увлекательному мистическому сюжету.
    26.12.07
    <table border=0 cellpadding=3 width=300><tr><td width=100 valign=top></td><td valign=top><b><big><font color=red>Точка Зрения</font> - Lito.Ru</big><br><a href=http://www.lito1.ru/avtor/gfdtkgfdtk>Павел Логинов</a></b>: <a href=http://www.lito1.ru/text/64217>ПЕТЕРБУРГСКОЕ ДЕЙСТВО</a>. Поэма.<br> <font color=gray>Блестящая и многоплановая, поэма читается на одном дыхании благодаря увлекательному мистическому сюжету.<br><small>26.12.07</small></font></td></tr></table>


    А здесь можно оставить свои впечатления о произведении
    «Павел Логинов: ПЕТЕРБУРГСКОЕ ДЕЙСТВО»:

    растянуть окно комментария

    ЛОГИН
    ПАРОЛЬ
    Авторизоваться!


  • ПЕТЕРБУРГСКОЕ ДЕЙСТВО (Павел Логинов). Раздел: ПРОИЗВЕДЕНИЯ
  • Эн-ци-кло-пе-ди-я
    Нда-с, господа, нда-с!

    Весьма превосходно. И сюжет, и оформление сюжета размером, и то, как ловко автор обращается и с размером, и с сюжетом, и даже с автором, не говоря уже о зрителе... миль пардон, читателе.
    Аплодисменты!

     

    Джейк До [27.12.07 01:56]

    Ответить на этот комментарий


  • ПЕТЕРБУРГСКОЕ ДЕЙСТВО (Павел Логинов). Раздел: ПРОИЗВЕДЕНИЯ
  • Отлично! Замечательная прививка "классической розы" к концептуалистскому "дичку" (или наоборот?) с помощью петербуржской мифологии. Думаю,что это направление найдет еще много последователей.Такими темпами недолго и до "нашего ответа" м-ру Джойсу. В стихах конечно... Ждем-с.

     

    константин латыфич [26.12.07 20:00]

    Ответить на этот комментарий







    СООБЩИТЬ О ТЕХНИЧЕСКИХ ПРОБЛЕМАХ


    Регистрация

    Восстановление пароля

    Поиск по сайту




    Журнал основан
    10 октября 2000 года.
    Главный редактор -
    Елена Мокрушина.

    © Идея и разработка:
    Алексей Караковский &
    студия "WEB-техника".

    © Программирование:
    Алексей Караковский,
    Виталий Николенко,
    Артём Мочалов "ТоМ".

    © Графика:
    Мария Епифанова, 2009.

    © Логотип:
    Алексей Караковский &
    Томоо Каваи, 2000.





    hp"); ?>