п»ї Точка . Зрения - Lito.ru. Родион Вереск: Оскар за роль второго плана (Рассказ).. Поэты, писатели, современная литература
О проекте | Регистрация | Правила | Help | Поиск | Ссылки
Редакция | Авторы | Тексты | Новости | Премия | Издательство
Игры | «Первый шаг» | Обсуждение | Блоги | Френд-лента


сделать стартовой | в закладки | вебмастерам: как окупить сайт
  • Проголосовать за нас в сети IMHONET (требуется регистрация)



































  • Статьи насос для перекачки масла**











    Внимание! На кону - издание книги!

    Родион Вереск: Оскар за роль второго плана.

    Ироничный рассказ о жизни сентиментальной дамы, с ужасной силою воображающей себя поэтессой. А жизнь-то тем временем проходит по касательной, а реальность то и дело опасно врывается в идеальный внутренний - не мир, мирок. Как говорится, эту бы энергию да в мирных целях - чтобы та самая столь осуждаемая героиней реальность перестала быть скучной, а домочадцы стали по-настоящему - а не только по бумагам - близкими людьми... Ан нет.

    Пожалуй, этот рассказ - идеальное зеркало для трогательных как-бы-поэтов, пописывающих свои стишки от скуки. Хорошо было бы, если бы он оказался для кого-нибудь поучительным.

    Редактор литературного журнала «Точка Зрения», 
    Лиене Ласма

    Родион Вереск

    Оскар за роль второго плана

    1

    Муж обещал вернуться пораньше, но что-то задерживался. Видимо, опять застрял в пробке на Московском шоссе или неожиданно прибавилась ещё одна точка, а мобильник не отвечал – деньги закончились. Хорошо, если он где-нибудь на подъезде. Оставит машину на базе, а тут – пешком три квартала. Суп уже на плите, да и жареную картошку с грибами теперь снова нужно будет подогреть – остыла.

    Нина Андреевна, замотавшись в вязаную зелёную шаль, подошла к подоконнику, тронула пальцем фикус – не забыть сегодня полить. А то вон уже листок желтеет. За окном виднелась тёмная деревенская улица. Кусты, обрызганные грязью, подобие тротуара – тропинка по обочине, и – ни одного прохожего. Издалека слышался колокольный звон – в округе три церкви, да ещё одна до сих пор не восстановленная. Там, под оголившимися кирпичными сводами, галдят вороны и ночуют пьяницы, опрокинув ногой бутылку с недопитым пивом. За всю эту тишину, ощущение канувшей в никуда старины и захолустья Нина Андреевна и любила Старую Руссу. Здесь хорошо работалось – за пыльной клавиатурой старенького компьютера, рядом со свисающей кремовой шторой. Дети были пристроены в школу – она считалась самой сильной в городе, по субботам там проходили богословие и русский фольклор. Значит, учатся недаром. Эти мысли Нина Андреевна уже в который раз прокручивала в голове, радуясь тому, что поселила себя в глушь, в «самую нутряную Россию», о которой писал Солженицын. Где-то раз в два месяца – иногда чаще – вся семья садилась в старенький «Москвич» и отправлялась в Питер – два с половиной часа по серым, залитым дождями шоссе. Уже километров за пятнадцать до города начинались пробки: большегрузные фуры, автобусы с туристами, ярко-жёлтые маршрутки, пытающиеся влезть в малейшую «дыру»… После площади Победы с ёё вычурными монументами нужно было повернуть налево, в необъятный жилой массив под названием «Юго-Запад». Там, в одном из грязно-белых панельных домов, жила Нинина мама – в трёхкомнатной квартире с проходной гостиной и крохотной лоджией, угол которой от сырости был постоянно покрыт плесенью. Сама Нина терпеть не могла Юго-Запад, хоть и прожила там без малого двадцать лет. Туда же привела Игоря, мужа, там же родились её дети. Как только выходили из машины, глаза начинались слезиться от едкого морского ветра - недалеко от дома лениво плескался Финский Залив. Свою жизнь на этой неуютной окраине она вспоминала с чувством тоски и обиды. Там всё казалось обыденным – ничто не могло удивить. Люди только и делали, что набивались по утрам в краснобокие трамваи и ехали молча, покачиваясь на поворотах. Нина работала сначала учительницей русского и литературы в школе, затем – инструктором в РОНО, в тяжёлые времена – секретарём в фирме, торгующей химическими волокнами. Игорь, который был старше её почти на десять лет, всю жизнь провёл за рулём. Профессия всегда кормила его и нравилась ему своей стабильностью. А Нине многое не нравилось. Прежде всего, конечно, хамоватые бабули в трамваях, которые, гордясь своей блокадностью, расталкивали всех на пути к свободному месту. Не нравились безразличные ко всему солдаты, толпившиеся в очереди в Эрмитаж, не нравились чёрные от грязи сугробы, растворяющаяся в лужах снежная каша под новыми сапогами. Но больше всего не нравилось слово «много». Много народа в магазине, много тетрадей на проверку, много ежедневных дел – особенно, когда один за другим родились дети. Нет, Нина не была лентяйкой. По крайней, мере, не считала себя таковой. Она писала стихи. Маме нравилось, мужу тоже. Дети слушали перед сном с удовольствием. Именно для них она и начала писать, потому что книжки своего детства со значком «Детгиз» казались ей не актуальными и давно потерявшими своё историческое предназначение. Ходила в несколько литературных кружков, ютившихся по библиотекам. Там находили пристанище женщины предпенсионного возраста, старички-фронтовики, а порой забредали странные мужчины не от мира сего. Эти последние сразу пытались познакомиться с Ниной, находя её необыкновенно талантливой и экстравагантной. Так продолжалось несколько лет – первый и третий понедельник месяца, последняя пятница месяца, какое-нибудь воскресенье…

    Опустив занавеску, Нина отошла от окна. Вот так мысли каждый раз уносили её в бесконечное прошлое, когда она вспоминала свою питерскую жизнь. Нет, ну что же это такое – уже половина девятого, а его всё нет. Ведь обещал приехать не позже шести!

    Муж, ни разу не изменивший своей профессии, работал дальнобойщиком. Мотался по окрестным городам - от Москвы до Петрозаводска, развозя то мебель, то бочки с пивом, то какие-то доски. Иногда его не было по целым неделям. Тогда Нина Андреевна с головой уходила в творчество. Дети научились на неё не обижаться. В свои 14 и 12 лет дочь и сын уже были наполовину взрослыми. Хотя забот более чем хватало: то сынуля подрался с кем-то в школе, то у него опять в четверти выходит двойка по алгебре, то дочь заболела дизентерией. Но колокольный звон, звучавший как минимум дважды в день, сразу отвлекал от мирских дел. Нина садилась за компьютер, открывала заветную папку «Творчество» - и вот на белом экране уже появляются чёрные строчки, которые через каких-нибудь пару-тройку часов должны стать достоянием общественности. Здесь она старалась, как умела. Подбирала рифму – чтобы была как можно точнее, выверяла размер, пересчитывая слоги на пальцах, так что к полуночи ныли запястья. И стабильно за неделю выдавала по три-четыре, а в особо урожайные времена и пять стихотворений.
    2

    Способность сочинять стихи Нина Андреевна обнаружила у себя в институте. Как-то раз они группой готовили капустник, и она насочиняла много всего забавного почти про каждого преподавателя. Да ещё в то время страдала от неразделённой любви – уже второй в её жизни. Вот так и начала складывать первые четверостишья – с банальными, как мир, рифмами «любовь - вновь», «алеющими закатами» и «робким дыханьем». Конечно, такого «добра» кругом было навалом, и оно у всех с детства навязло в ушах. Стихи были мертвы, как опавшие кленовые листья.

    Ещё в школе Нина балдела от шекспировских трагедий – да и не только от трагедий, а вообще от его творчества, проникнутого таинственной птицей Феникс и аурой позднего Средневековья. Вот и подумала начинающая поэтесса – почему бы не писать сонеты? Ведь сейчас эта форма почти забыта – её нужно непременно возродить – вот в чём будет заключаться миссия. Надо сказать, Нина проделала довольно большую работу. Складывать рифмы оказалось не так уж сложно. И вот из-под её пера (точнее, шариковой ручки) выходят вполне аккуратные строки. И слова в них такие же таинственные, полные душевной тревоги: «лицо, изгрызенное мукой», «ангел, взгромоздившийся на столп», «старик, познавший прелесть бытия». Картины, нарисованные Ниной словами, поражали её воображение. Сама она страстно любила литературу, объездила все усадьбы-музеи, разбросанные на просторах Центральной России, зачитывалась поэтами Серебряного века, с почтением относилась к творцам 19-го столетия – Тютчеву, Фету (этих двоих всегда называют через запятую), Апполону Майкову (очень забавная фамилия, - казалось Нине, и она с упоением рассказывала об это ученикам). Она была очень хорошей учительницей – превосходным специалистом, сильным классным руководителем. Только вот таких, как она, оказалось много. В этом можно было убедиться на собраниях в РОНО. «Сливки района» стремились показать свой «товар» лицом – представляли какие-то программы, методические пособия. Их ученики занимали призовые места в районных и городских олимпиадах. Одним словом, признания в рамках одной из семисот школ города было маловато. Да, к тому времени уже появился Игорь и родилась Ася, названная в честь знаменитой героини Тургенева. Что-то упорно подсказывало: мир литературы оставался всего лишь предметом исследований, организмом, который можно было наблюдать только под стеклом микроскопа. А роль исследователя в данном случае второстепенна, как бы ни восхваляли за эту роль второго плана.

    В детстве Нина почему-то всегда сочувствовала экскурсоводам. Когда мама приводила её в Эрмитаж, их встречали одетые в полосатые костюмы тётеньки, с типичными советскими причёсками (копна коротких волнистых волос), и начинали рассказывать про комнаты, по которым ещё несколько десятилетий назад расхаживали цари. Интеллигентные ленинградские женщины, закончившие истфак или институт культуры, каждый день видели роскошные диваны с позолоченными подлокотниками, гобелены нежно-зелёных тонов, про которые императрица Екатерина Вторая говорила: «Этим любуюсь только я да мыши». Возможно, экскурсоводы знали все потайные ходы, запертые комнаты и чёрные лестницы огромного дворца, где длина всех коридоров и анфилад, кажется, превышала двадцать километров. При этом сами жили в коммуналках, варили овсяную кашу на общих кухнях, глядя в пожелтевший потолок. Или ютились в клетушках хрущёвок, где даже самая большая комната вряд ли сгодилась бы под царский чулан. А, отправив детей в школу, садились в трамвай и ехали рассказывать туристам о жизни в неиссякаемой роскоши.

    Нине не нравилось, что она смотрит на все эти картины и лепные потолки из-за натянутой бархатистой верёвки, что императорский сервиз надёжно спрятан под стеклом и до него могут дотронуться разве что музейные работники – и то лишь изредка, для того, чтобы вытереть упрямую пыль. Именно за это она не любила музеи-дворцы, предпочитая им более скромные музеи-квартиры. И каждый раз, когда оказывалась в одной из них, спрашивала себя: неужели возможно, чтобы когда-нибудь сделали музеем и её малогабаритку на 12-м этаже? Как же это устроить? Ведь на лестничной площадке – четыре квартиры. Значит, для полноценной экспозиции надо все расселить…

    Между тем, жить становилось легче. Секретарская должность в частной фирме оказалось гораздо более хлебной, чем должность школьного учителя высшей категории и даже инструктора РОНО. Не было больше идиотских собраний, невменяемых учеников, которые как родились дебилами, так и останутся ими на всю жизнь. С 9 утра до 6 вечера Нина была секретарём, всё остальное время – поэтом. По крайней мере, таковой она себя считала. Близилось лето. Где-то в ноябре должен был появиться на свет сын Егор. А пока неплохо было бы съездить в отпуск – первый за несколько лет. Тем более, Игорь скопил денег, часто выходя в ночные смены.

    - Куда поедем? – спросил однажды вечером муж, доедая за ужином картошку за кухонным столиком метра на метр.

    У Нины было такое чувство, будто её морили голодом, а потом подвели к витрине супермаркета, ломившейся от продуктов, и сказали: «Ну, выбирай!» Недолго думая, она выбрала Англию. Ещё со школьной скамьи её тянуло на родину Шекспира, в эти утопающие в зелени графства с домиками из почерневшего камня и мрачноватыми церквями. К тому же, она давно выбирала место, где можно было бы обвенчаться с Игорем. Мягкий и почти всегда соглашающийся муж был не против.

    Сейчас отсюда, из старорусской действительности, эти английские каникулы казались фильмом, действие которого происходило где-то на другой планете. Перебирая фотографии, Нина Андреевна смотрела на них как на иллюстрации к какому-то фантастическому роману, главной героиней которого была всё же она сама. Вернувшись, она написала венок сонетов – про то, как венчал их англиканский священник, про то, что этот поступок не отвращает её от православной веры, ибо Христианство едино, про то, что Игорь для неё теперь – «подаренный мне Богом спутник, рука которого – навек в моей руке». Венок сонетов! Покажите хоть одного, кто сейчас владеет подобным жанром! Нет, Нина Шамбурова точно найдёт своих читателей, ведь ей есть чем их удивить!
    3

    В сенях звякнул звонок, привешенный над дверью, известив о том, что кто-то зашёл в дом. Нина бросилась навстречу и увидела сына, который был мокрым с ног до головы.

    - Егор, в чём дело? – нараспев спросила она.

    - Да, я в прорубь провалился, ребята вытащили, - совершенно спокойно произнёс мальчик и начал стягивать с себя мокрую одежду, плотно облепившую тело.

    - Господи, помилуй! – воскликнула Нина, и перекрестила сына. Вот уже несколько лет она была глубоко верующей, строго соблюдала посты и приучала к этому детей и мужа. Правда, не всегда успешно, - Как это произошло? Крестик на месте?

    - На месте, мама, всё на месте. Там глубина-то – не больше метра.

    - Где – там?

    - Да на речке, на Полисти, около музея.

    - А зачем вас туда потянуло? – Нина чувствовала, как её глаза наливаются слезами.

    - Рыбу мы там ловили, рыбу. У Лёвки удочки новые – со спиннингом. Я оступился малость – и в прорубь.

    Раздевшись до трусов, Егор прошёл в комнату.

    - Сынок, не забудь помолиться богородице. Я завтра свечку за тебя поставлю.

    - Ладно, мама, помолюсь. Ты только не расстраивайся.

    - И чтобы больше близко не подходил к речке! Ты слышишь?

    Но сын уже не слышал, потому что зашёл в свою комнату и заперся там. И Игоря до сих пор нет. А Ася сегодня на хоре – придёт позже.

    - Егор, марш ужинать! – крикнула Нина Андреевна, подойдя к двери сыновней коморки.

    - Сейчас, мам! – раздражённо отвечал мальчишеский голос, - Дай переодеться!

    Вернувшись к компьютеру, Нина попыталась успокоиться и сосредоточиться. Колокола всё звонили, и в правом углу неба, кажется, появилась яркая, почти полная луна. Нужно написать, нужно что-нибудь написать – чтобы отблагодарить Бога за спасение сына! Может, сонет, а, может, просто стихотворение из пяти четверостиший – с короткой строкой и оборванным финалом. Финал должен быть непременно оборванным – чтобы оставалось больше воздуха, чтобы возникало то же ощущение, что и в кино, когда после заключительной сцены проходит две-три секунды тишины – вот он, катарсис, после которого больше ничего не надо. И вот они, строки, уже сами приходят на ум: «Благодарю тебя, ты мне ребёнка спас!» Нет, не так, но приблизительно в том ключе… Надо только сосредоточиться, отбросить все житейские дела…

    - Егор, ужин на плите! Подогрей его!..

    Как работала Цветаева? – точно так же! Именно поэтому написала столько замечательных стихов. С Цветаевой у Нины вообще были особые отношения. По крайней мере, Нина так считала. Ни одного из русских поэтов она не любила так, как Марину Иванну. Поэзия её была недосягаема, высока, как купола собора. До её восприятия нужно было дорасти. Нет, разумеется, сказать, что Шекспир менее талантлив, было бы несправедливо. Но Цветаева – воплощение женской силы, борьбы против несправедливости. Недаром многие считали её стихи даже отчасти мужскими.

    Она была наставником. В полном смысле этого слова – не в том, которое имели в виду работники топонимической комиссии Ленинграда, когда, на заре Перестройки, назвали одну из улиц в спальном районе проспектом Наставников. Нина Андреевна очень жалела, что ей не довелось быть современницей Цветаевой. Уж тогда она бы точно встретилась с ней – написала бы ей горячее письмо, пришла бы на её вечер и призналась в любви к её стихам. И никакое смущение не помешало бы! Какое смущение, когда ты рядом со своей духовной сестрой!

    Нина часто говорила самой себе, что её душа выбрала не то время. Нет, конечно, все «годы и невзгоды надо благодарно принимать», как учил всеми любимый советский фильм. Но время-то попалось – скучнее некуда. Родилась в шестидесятые – тогда на литературную арену взошла целая плеяда безмерно талантливых поэтов (так писали современные учебники), но Нине тогда было не до них – она ходила в детский сад и учила стихи про Первомай; юность – семидесятые-восьмидесятые – два скучнейших, совершенно серых десятилетия: развитой социализм, советский реализм. Был, конечно, самиздат, который вылился в культурную революцию перестроечной эпохи, но ведь его костяк составляли те же шестидесятники, вскормленные войной и сталинскими репрессиями. А чем было вскармливаться Нине? Цыплятами по рубль тридцать пять? Олимпиадой в Москве? Строительством БАМа? Нет, была, конечно, война в Афганистане, но и сама Нина, и её друзья и близкие, слава богу, оказались далеки от неё. Афганистан – конёк шансона. Вот вам и «батяня, комбат», и «шумит сосна», но всё это – источник вдохновения довольно ограниченного круга – так казалось поэтессе Шамбуровой.

    То ли дело Цветаевское время – одна революция, другая, одна мировая война, другая, репрессии. Нет, Нина благодарила судьбу за сытое детство, живого мужа и детей, но жизнь была скучной – как пассаж из потрёпанного советского учебника. Кто-то же ведь говорил: потерянное поколение. Так оно и есть.

    Да, была Перестройка и начало этой самой новой страницы истории, которая открыта до сих пор. Все помешались на политике, а литература переваривала старый багаж, припасённый в ящиках эмигрантских письменных столов, в рассекреченных архивах и бережно хранившихся самиздатовских журналах. А, более-менее осилив всё это, кажется, умерла. Все ринулись читать детективы – их продавали на каждом шагу – в переходах метро, на почте, в киосках Союзпечати… Ай, да что об этом вспоминать – работать надо: над собой и над своими стихами.
    4

    Нина Андреевна старательно подбирала рифму к слову «мироточит». Это древнее, такое одухотворённое слово нуждалось в достойной паре. Стихотворение получалось большим. Правда, пока было написано начерно – потом нужно будет ещё раз всё выверить и просчитать – не упущена ли где-нибудь ошибка. С хора вернулась дочь, заглянула в комнату:

    - Мама, а что, папы ещё нет?

    - Нет, Асюня. Егор уже поел. Там вам с папой осталась картошка с грибами и гороховый суп.

    - А ты ела, что ли?

    - Да, я поела.

    После этого короткого диалога дочь прикрыла дверь и ушла на кухню - знала, что мать лучше не отвлекать, когда та сидит за компьютером. Иначе она становилась раздражительной и очень рассеянной – у неё всё валилось из рук, словно её выдернули из скорлупы и заставили летать.

    Нет, сосредоточиться сегодня всё же не получалось. Уже отзвонили колокола, время приближалось к десяти, а Игоря не было. Телефон по-прежнему не работал. Да и положить денег в это время негде – тут ведь не Питер. Иногда (хоть и довольно редко) она немного жалела, что променяла большой, хорошо знакомый город на пусть и поэтическое, но захолустье. «Брега Невы» никогда не были особенно плодородными в литературном отношении. Коренным петербуржцем был разве что Блок. Все остальные – иногородние. «Россия сильна провинцией» - повторяла Нина Андреевна ученикам на закате своей учительской карьеры. Ребята что-то строчили в своих толстых тетрадях, неплохо отвечали на зачётах, но это была лишь игра в литературу, превращавшуюся в одно из препятствий на пути к самостоятельной жизни. Всё это тяготило, как тяготило Цветаеву непонимание в эмигрантской среде – там, в совершенно чужом Париже, на съёмных квартирах…

    Дома Нину каждый день встречали дети – безусловно, главная радость её жизни. Она говорила себе: вот, основная миссия вроде бы выполнена: есть семья, в которой, слава богу, всё в порядке. Не голодаем. Казалось, началась прямая дорога – не автострада, обыкновенное российское шоссе, местами с выбоинами, с наполовину стёршейся разметкой, с небольшими подъёмами и плавными поворотами. Распаханные поля со старыми ржавеющими тракторами, убогие деревни с недействующими церквями, дома с покосившимися верандами, в которых вместо разбитых стёкол – клеёнчатые заплатки… Чем дальше, тем всё больше хотелось свернуть. Куда-нибудь в лес, на тихую проселочную дорогу или даже тропинку, бегущую вдоль линии электропередачи и затем пропадающую в черничнике. Чтобы было не так понятно, что там – за поворотом. Как в мультфильме – кажется, про кошку, которая гуляла сама по себе.

    Они с Игорем подыскивали дачу. Собирались купить деревенский дом – где-нибудь километров за двести от города. Так хотела Нина. Она терпеть не могла скученных садоводств, где на каждом углу жарили шашлыки и пололи картошку. А уж если уехать – то хоть на несколько дней забыть слово «много». Поиски были хлопотными. Объездив что-то около двадцати деревень, супруги решили сделать паузу. Может, и правда не стоит покупать дом так далеко? Подруга настоятельно советовала Карельский перешеек: дороговато, но хоть будку купите с чердачком – много вам надо, что ли? – зато природы такой нигде больше не найдёте. И, чтобы доказать свою правоту, пригласила Нину с Игорем к себе на дачу, отметить день рождения. Ехать нужно было до станции «78-й километр», потом пройти вперёд, по изрезанной древесными корнями тропинке, до большого садоводства, в котором улицы назывались линиями, как на Васильевском острове. Подруга почти всё лето жила в тёмном летнем домике, фасад которого был покрыт каким-то вьющимся растением. Она, как и Нина, много лет учительствовала – преподавала английский, давала частные уроки, регулярно бывала в Лондоне. У неё во дворе за дощатым столом собрались в основном люди её круга. Шамбуровы не знали почти никого. Нина смотрела на кусты шиповника, который только начинал цвести, на белые сморщенные розочки, мокрые от недавно прошедшего дождя, и скучала. А потом в калитку вошла Надя. Несколько секунд она стояла молча, пока кто-то её не заметил, а потом вежливо улыбнулась и сказала:

    - Здравствуйте!

    - Ну, теперь все в сборе! – воскликнула хозяйка и определила Надю рядом с Ниной, усадив на старую табуретку грязно-белого цвета в растрескавшуюся сеточку.
    5

    Надя оказалась одним из самых светлых людей, которых Нина встречала в жизни. Она тоже преподавала литературу. Любила акмеистов и раннего Горького. Обожала путешествовать. Она рассказала, как весной возила детей в Старую Руссу. Погода, правда, выдалась так себе, зато какая там упоительная атмосфера! Две речки, церкви, старинная пожарная каланча, источники – одним словом, Фёдор Михалыч не ошибся в выборе загородного дома. Надины слова звучали очень просто, но так убедительно, что с ней сразу хотелось подружиться. В августе Нина с Игорем купили дом в Старой Руссе, в кривом переулке недалеко от речки Полисть. Два шага до музея Достоевского, три шага до каланчи, чуть подальше – до старинного курорта, куда в девятнадцатом столетии приезжала лечиться петербургская знать, называвшая городок русским Баден-Баденом. Казалось, кроме этого умиротворения, ничего было не нужно. В сентябре Надя пригласила Нину к себе в школу, почитать стихи. Ребята как раз готовились поставить спектакль, посвящённый творчеству Ахматовой. Надя сама написала сценарий и была режиссёром. Репетиции проходили после уроков. В классе, на партах, валялись куртки и мятые тетрадки. Кто-то принёс бублики и лимонад.

    - Дети, к нам пришла поэтесса, - произнесла Надя усталым голосом, - Давайте на сегодня оставим в покое Анну Андревну. Мы её утомили.

    А потом Нина читала свои длинные венки сонетов, полные рифм на средневековый манер, рассказала историю своего венчания в Англии. Дети слушали и хлопали, потом снова слушали и снова хлопали. Кто-то жевал бублик. Выйдя из ворот школы, Нина радовалась тому, что собирается уехать из города, где постоянно играла второстепенную роль. Они с мужем перебирались в Старую Руссу. Там не хватало сотрудников в городской библиотеке. Игорь со своей вечной профессией не пропадёт. Конечно, мама оставалась одна. Но буквально через дом от неё жила тётка – она будет приходить каждый день, помогать, если нужно.

    Большинство друзей смотрели на Нину как на ненормальную. Ещё бы – кому придёт в голову променять Питер на какую-то дыру, «где все спиваются или прозябают за мизерную зарплату». А дети? О детях-то Нина подумала? Они этого не простят, когда вырастут.

    Но все эти слова звучали как посторонний шум. Нужно было предпринять какой-то ответственный шаг, резко повернуть, уйти с этого серого шоссе, которое неизбежно закончится большим городским кладбищем, где много могил и посетителей с гвоздиками. Ведь именно так поступила Цветаева, когда решила отправить всю семью в Крым, чтобы спасти её от разрухи. Именно благодаря этой непредсказуемости и одержимости тем, что подсказывает сердце – Марина Иванна стала великой поэтессой. Ах, Марина Иванна! Ну хоть вы бы меня поняли – а я не сомневаюсь, что поняли бы…

    Правда, Марина Иванна бежала в Крым вовсе не от скуки и творческих неудач. И едва ли ей понравились бы стихи 40-летней учительницы, становящейся всё более религиозной. Цветаева вряд ли оценила бы старческие четверостишья, в которых только колокольный звон, зовущий благовест, уточки, плещущиеся в пруду, и рифмы, которые, по задумке автора, должны вышибать слезу. Не Ахматова, однозначно не Ахматова. Это Нина и сама признавала.

    В Старой Руссе, оказывается, тоже жили поэты. В основном – женщины – кто уже на пенсии, кто ещё только собирался. Были, наверное, и молодые, но они не показывались. Это ничего. Нужно только быть поактивнее, - решила Нина, которая никогда не слыла лентяйкой. «Кто весел – тот смеётся, кто хочет – тот добьётся…» - вертелась в голове строчка из старой, как бабушкина коммуналка, детской песни. Должность библиотекаря с окладом 1800 рублей в месяц оказалась не такой убийственно-скучной, как обычно представляют её себе обыватели. Отличная подборка книг, оставшаяся ещё с советских времён, замечательные собрания сочинений в твёрдых обложках, с шелковистыми ленточками-закладками. Такие раньше выписывали по большому блату, и раз в месяц на почте получали по книжке. А здесь – пожалуйста, читай, сколько влезет. Тем более, брали их нечасто. Нина проявила максимум активности и основала в стенах библиотеки литературную секцию. Каждую первую и третью среду месяца туда приходили бабушки и тётушки, пара-тройка лысеющих дядечек, которые читали совершенную непотребщину. Но в целом дело пошло. Стали появляться даже молодые, Нина начала печататься в местной газете, и вот уже фамилия Шамбурова не была пустым звуком в старорусских переулках. А ведь Цветаева тоже любила пражское предместье Вшеноры – тихое местечко у подножия скалы. Потом, в каком-то письме она даже напишет, что вшенорский период был самым счастливым в её жизни.

    Питерские друзья поддерживали связь с Ниной в основном по Интернету. «Живые» письма писала только мама, которая и близко боялась подойти к такому агрегату, как компьютер. Во всемирной «паутине», как принято её называть, тоже водились стихи. Там можно было свободно опубликовать свои произведения, которые читали в любой точке планеты. Правда, кто читал – большой вопрос. Но статистика показывала, что с каждым днём количество Нининых читателей растёт, рос и рейтинг (хоть было и не совсем понятно, как он высчитывается, но это уже детали). Теперь, если в поисковике набрать «Нина Шамбурова», выскакивало несколько ссылок – на все сайты, где были опубликованы её стихи. К некоторым она добавляла иллюстрации – маковку церкви, изгиб речки, вид Старой Руссы. Отзывы были разные. Одни читатели (они же писатели и поэты) советовали быть поразнообразней в темах. Другие писали: «Понравилось. Ниночка! У вас такие яркие образы! Удачи вам! С теплом, Чёрная кошка…»

    В сети многие любили обозначать себя «кошками», «опавшими розами», «белыми тенями» - и всё время писали – «С теплом». Кто, интересно, изобрёл этот сетевой штамп, за которым не стояло ровным счётом ничего? Но Нина любила вежливых читателей – как и любых вежливых людей. Деликатность была у неё в крови (она ведь ленинградка).

    Стихи Шамбуровой публиковали и некоторые альманахи – в основном, конечно, за плату. Пробовала посылать в толстые литературные журналы, но оттуда приходили отказы. Поговаривали, что там печатают только «своих» – по большому блату. Так что если ты не член союза писателей или хотя бы не студент Литинститута, то можешь туда и не соваться. И Нина больше не совалась, послушав советы желавших добра знакомых. Тем более, она не понаслышке знала, что такое – союз писателей. Как-то ей довелось там оказаться во время одной из поездок в Москву - она решила отыскать редакцию «Литературной газеты» - опять же, чтобы пристроить свои стихи. Забрела в одно из зданий, в коридорах которого ещё не закончилась советская эпоха. Пожилой вахтёр сказал, что нужная ей комната находится на втором этаже, но, кажется, сегодня в редакции никого нет. И там действительно никого не было. Нина прошлась мимо деревянных дверей с красными пластиковыми табличками, посмотрела на стенд с портретами членов союза писателей. Под каждой фотографией помещался пластиковый лоток, в котором были закупорены тоненькие брошюры со стихотворениями. Назывались все они примерно одинаково: «Свет зари в сосновых ветвях», «Тучи с запада», «Свет аметиста нерадостный». Бывшие когда-то яркими, но уже выцветшие обложки – синие, зелёные, розовые – как методички в институтской библиотеке. А на другом стенде красовалось объявление, набранное на компьютере (значит, цивилизация таки не обошла стороной этот литературный дом): «Уважаемые писатели! Сдать анализы крови и мочи вы можете в поликлинике № 116 пн, ср, чт с 8 до 11»

    Нина вышла на улицу с чувством глубокого разочарования. Пожалуй, так она не разочаровывалась даже в первом возлюбленном. Шагая по тротуару, она думала о том, что шагает по Москве. Что до неё здесь, наверное, ходили Пастернак, Горький, Цветаева. А сейчас редких пешеходов обгоняют тонированные машины. И о том, что хочется спать, а до поезда ещё часов шесть. И о том, что она никак не может понять: почему в историческом центре города нужно было громоздить современные безликие 14-этажки? Впрочем, кого она рассчитывала увидеть в пыльных писательских коридорах? Толстую? Евтушенко? Рейна? Беллу Ахмадуллину, в конце концов? Или она думала, что союз писателей – это современная «Бродячая собака»?
    6

    Дети уже, кажется, спали. Господи, ну где же Игорь? Как можно так поступать? Ведь знает же, что жена волнуется. Накинув пальто, Нина вышла на улицу. Луна светила ярко и освещала купол ближней церкви. Где-то лаяли собаки, где-то слышались развязные пьяные голоса. Начатые строки осталось брошенными, и от этого ощущалась какая-то бездонная пустота. Вот так же и Цветаева чувствовала себя, когда не удавалась работа. Нина повторяла про себя стихотворение, которое посвятила любимой поэтессе. Оно начиналось эпиграфом: «Марине Ивановне. Посетив её любимую Тарусу, посвящаю ей этот запоздалый реквием» И дальше – четверостишья, изобилующие словами «душа», «Вселенная» и «мирозданье».

    Город готовился к тёмной мартовской ночи. Силуэты церквей были едва различимы среди мрачных крон деревьев и кривых скатов крыш. Вот на этих улицах Достоевский написал «Братьев Карамазовых», водил своих героев по узким грязным закоулкам. И Нина тоже упоминала их в своих стихах – правда, не уничижительно (за это она не любила Достоевского), а возвышенно, по-христиански. Благодаря Фёдору Михалычу школьники знают о существовании Старой Руссы. Значит, Нина опоздала? До неё уже обо всём рассказали? Всех удивили? Ей безумно хотелось написать кому-нибудь живое письмо, в котором она задала бы эти вопросы. Но кому? Ахмадуллиной? Новелле Матвеевой? Или, может быть, английской писательнице Джоан Роулинг? Ответа придётся ждать слишком долго. А нужных адресов электронной почты не было.

    Нина Андреевна сложила руки на груди и пошла в сторону автобазы. Наверняка Игорь уже оставил машину и идёт навстречу. Седеющие волосы поэтессы были собраны в пучок. Лоб с прорезающимися морщинками. На носу - очки, поблёскивающие широкими стёклами. Учительница, типичная учительница, всю жизнь играющая второстепенные роли, за которых не получить Оскара. Ахматову гнобили, Бродского выгнали из страны, Солженицын сидел. А Нину никто не гнобил, не писал разоблачительных рецензий на её стихи, под её окнами не останавливались машины НКВД. Слава богу! Она обернулась и посмотрела на свой дом. Примерно в такой же избе покончила с собой Цветаева. Нет, здесь лучше! Здесь, несомненно, лучше, чем в городе! Там ветра, от которых не спасают угловатые тела многоэтажек, там лоджия с плесенью, там краснобокие трамваи! Пастернаковский Живаго умер как раз в трамвае…

    - Ты куда? – услышала вдруг Нина рядом с собой. Перед ней стоял Игорь

    - Господи, помилуй! Я ведь места себе не нахожу с шести часов. Ты где был?

    - Я в аварию попал под Новгородом.

    - Что?..

    - Да ничего, всё обошлось. Что может хлипкая легковушка против фуры? Пошли, я жутко хочу есть.

    Код для вставки анонса в Ваш блог

    Точка Зрения - Lito.Ru
    Родион Вереск
    : Оскар за роль второго плана. Рассказ.
    Ироничный рассказ о жизни сентиментальной дамы, с ужасной силою воображающей себя поэтессой.
    18.04.11
    <table border=0 cellpadding=3 width=300><tr><td width=100 valign=top></td><td valign=top><b><big><font color=red>Точка Зрения</font> - Lito.Ru</big><br><a href=http://www.lito1.ru/avtor/veresque>Родион Вереск</a></b>: <a href=http://www.lito1.ru/text/73831>Оскар за роль второго плана</a>. Рассказ.<br> <font color=gray>Ироничный рассказ о жизни сентиментальной дамы, с ужасной силою воображающей себя поэтессой.<br><small>18.04.11</small></font></td></tr></table>


    А здесь можно оставить свои впечатления о произведении
    «Родион Вереск: Оскар за роль второго плана»:

    растянуть окно комментария

    ЛОГИН
    ПАРОЛЬ
    Авторизоваться!


  • Оскар за роль второго плана (Родион Вереск). Раздел: ПРОИЗВЕДЕНИЯ
  • Произвело. Понятно, что есть замечания, хотя, сейчас, наверное, кривлю душой, если и были, забылись, пока читала. Нас, к сожалению, таких много,- сентиментальных дур. Неужели и я такая?

     

    Анастасия Боллих [17.05.11 04:45]

    Ответить на этот комментарий

    subj. delete this post pls

    Thnx

     

    [18.05.11 02:32]







    СООБЩИТЬ О ТЕХНИЧЕСКИХ ПРОБЛЕМАХ


    Регистрация

    Восстановление пароля

    Поиск по сайту




    Журнал основан
    10 октября 2000 года.
    Главный редактор -
    Елена Мокрушина.

    © Идея и разработка:
    Алексей Караковский &
    студия "WEB-техника".

    © Программирование:
    Алексей Караковский,
    Виталий Николенко,
    Артём Мочалов "ТоМ".

    © Графика:
    Мария Епифанова, 2009.

    © Логотип:
    Алексей Караковский &
    Томоо Каваи, 2000.





    hp"); ?>