п»ї Точка . Зрения - Lito.ru. Родион Вереск: Минус сорок по Фаренгейту (Рассказ).. Поэты, писатели, современная литература
О проекте | Регистрация | Правила | Help | Поиск | Ссылки
Редакция | Авторы | Тексты | Новости | Премия | Издательство
Игры | «Первый шаг» | Обсуждение | Блоги | Френд-лента


сделать стартовой | в закладки | вебмастерам: как окупить сайт
  • Проголосовать за нас в сети IMHONET (требуется регистрация)



































  • Статьи **











    Внимание! На кону - издание книги!

    Родион Вереск: Минус сорок по Фаренгейту.

    Удивительная штука – человеческая память. Я прихожу к выводу, порой, что существует она по какой-то своей собственной схеме, неведомой шкале, почти независимо от наших желаний. Воспоминания приходят и уходят по собственному графику, пересекаясь с нашим хотением лишь в той самой точке «минус сорок». То ночью посетят, то днем, то в метро, то в автобусе…
    В этом смысле рассказ Родиона Вереска – некое исследование не жизни героя, а возможностей, вернее, «невозможности» его памяти. Фрагменты цепляются один за другой, переливаясь, пересекаясь, двигаясь параллельно, и создают словесную вязь, одновременно спокойную и причудливую, как человеческая жизнь. А вот было бы интересно прочитать, куда приведет память Юхана лет этак через двадцать…


    Родион Вереск

    Минус сорок по Фаренгейту

    В тот вечер, когда Юхан потерял работу, стоял сильный мороз. Спрятанная под подоконником батарея старалась изо всех сил, и в комнате было нечем дышать. Вовка, сидевший за столом у двери, периодически поднимался со своего стула, подходил к окну, ступая по полу ярко-красными кроссовками с толстой шнуровкой, и открывал створку.
    - Две минуты! – говорил он, показывая пальцами козу, прежде чем кто-либо успевал ему возразить.
    За окном виднелись тёмно-красные запылённые стены соседних зданий. В них находились офисы, на которых зарабатывал практически разорившийся завод, сдавая в аренду свои необъятные прокоптившиеся цеха.
    «Промышленная архитектура начала ХХ века», - иногда повторял про себя Юхан, подходя к работе.
    Это был один из напряжённых предновогодних дней, когда все кругом старались успеть закончить какие-то срочные дела, убеждая себя в том, что Новый год нужно непременно начинать с чистого листа. Работали без перекуров и перерывов на обед. Юхан что есть силы долдонил по клавиатуре – такая привычка сохранилась у него с детства, когда он частенько играл с бабушкиной печатной машинкой.
    - За что ж ты её так не любишь-то? – спрашивал Вовка, высовываясь по пояс в окно.
    - Ты ничего не понимаешь. Он в прошлой жизни был барабанщиком, - раздался из-за соседнего компьютера голос Андрея. Тот всегда любил разговаривать, не показываясь из-за своего 24-дюймового укрытия.
    Всё выглядело так, как будто кто-то случайно нажал на выключатель и погасил свет. После совещания у директора вошла начальница и сказала:
    - В такой холод можно спастись только горячим чаем.
    Нет, не то. Она сказала:
    - Наш отдел закрывают. Это значит, что с Нового года мы все остаёмся без работы.
    Она произнесла это с такой же интонацией, как будто попросила кого-нибудь достать из коробки пакетик её любимого чая «земляника со сливками».
    Потом был момент, когда казалось, что выключили звук, а затем - череда объяснений:
    «Это никак не связано с качеством нашей работы…»
    «Хозяева не договорились с заказчиками…»
    «Те, кто работает больше трёх месяцев, могут рассчитывать на компенсацию…»
    Поздно вечером Юхан шёл по мосту вдоль оглушающей автострады. Внизу была вода. Она замёрзла комьями, словно её кто-то погрыз, а потом выплюнул обратно, и теперь она твердела и твердела и тёрлась о массивные бетонные опоры. Юхан понимал, что в его жизни снова начинается эпоха замерзающей воды. Она то уходила, то возвращалась, то снова уходила.
    «Синусоида - плоская кривая, отображающая график функции с синусом или косинусом. Начинает возрастать и убывать в точках экстремума…»
    Голос школьной учительницы слышался так отчётливо, будто звучал из наушников портативного плеера. Казалось, где-то рядом, в бликах оранжевых фонарей, маячили её узкие очки, обрамлённые чёрной оправой. Всё это осталось в предыдущей эпохе замерзающей воды. Нет, даже в пред-предыдущей. Там, внизу, под осью абсцисс, ниже которой твердели жидкости, располагались холодные точки экстремума. Там всё стояло на месте, как ржавая баржа, застрявшая во льдах.
    «Возьмите себя в руки и доработайте эту неделю», - говорила начальница, поправляя рукой волосы, недавно выкрашенные в цвет красного дерева, - «Чтобы мне не пришлось отчитываться перед начальством за ваши прогулы».
    Перед уходом Юхан выключил компьютер и посмотрел в окно. Там тарахтел трактор, который собрался разгребать заваленные снегом дороги и громоздить сугробы прямо под окнами тёмно-красных домишек. «Промышленная архитектура начала ХХ века», - произнёс внутренний голос. В другом углу комнаты Вовка ёрзал на стуле и шумно размешивал в чашке с чаем твёрдые кубики сахара
    «Этого скоро не будет», - спокойно говорил внутренний голос, комментируя Юхановы размышления о событиях последних часов. Мост дрожал и поскрипывал под натиском большегрузных фур.
    «Зато будет что-то другое», - отвечал второй голос, какой-то очень-очень знакомый.
    Говорила женщина. Нет, девушка лет двадцати с небольшим. Блондинка с длинными волосами. Натуральная блондинка с большими пластмассовыми браслетами на запястьях. У неё были ухоженные ногти и пухловатые губы, которые она красила яркой бордовой помадой. Девушку звали Инга. Это была подруга Юхана из предыдущей эпохи замерзающей воды. Они сидели на маленькой кухне за квадратным столиком, придвинутым к окну, и пили кисло-горькое красное вино. Где-то в комнате компьютер проигрывал диски, и музыка разлеталась по узенькой квартире, проникая в самые тёмные углы.
    «Я не знаю», - говорила Инга, - «Я вообще пока не представляю, как это: жить с кем-то. Я привыкла всем распоряжаться сама. С тех самых пор, как мы разъехались с мамой».
    «Но когда-нибудь надо будет с кем-то делиться…»
    «Может быть. Вообще, я чувствую в себе потребность о ком-то заботиться. И ещё хочу, чтобы кто-нибудь меня учил, чтобы я двигалась вперёд, а не шла по наклонной. Но пока никого такого нет. Может, будет в другой эпохе…»
    «А я терпеть не могу одиночество. Я бы повесился от скуки вот на этом самом карнизе, если бы по вечерам приходил сюда один. Вот чем ты занимаешься, когда остаёшься одна?»
    «Дело всегда можно найти. Хоть ногти накрасить».
    За окном виднелись старые панельные пятиэтажки. В пустом пространстве зимнего двора торчали ржавые остовы качелей и погнутой железной горки. Вдоль дворовой дорожки стояли высокие голые тополя. Их посадили тогда, когда только начал застраиваться Правый берег. И вот они уже вымахали выше истыканных антеннами крыш и задерживали ветвями стремительные потоки западного ветра.
    «Пойдём прогуляемся», - сказала Инга, встрепенувшись, - «И вином ещё надо затариться, а то тут осталось на два глотка».
    Они спустились по узкой лестнице, минуя выложенные красным и жёлтым кафелем площадки с четырьмя дверями на каждой, и вышли в ночную тишину правобережных улиц. Тротуары освещали высокие оранжевые фонари, разбрасывая свет пучками, так что фасады домов покрывали широкие рыжие полосы. Пятиэтажка, в которой жила Инга, находилась рядом с восьмиугольной площадью. Её окружали стареющие дома допанельной эпохи, с массивными стенами и высокими закруглёнными окнами первых этажей, над которыми маячили надписи «Почта», «Цветы», «Пивной ресторан», «Книги», «Аптека 24 часа».
    «В аптеку мы зайдём на обратном пути», - сказала Инга, - «У меня ещё полно носовых платков. Тебе нужен?»
    Она протянула Юхану бумажный носовой платок с химическим запахом яблока. Площадь была пустая, только одна дохленькая легковушка медленно перебиралась через трамвайные пути. Под ногами хрустел рассыпчатый бежевый снег, испачканный тысячами каблуков различных фасонов. Кажется, однажды кто-то назвал это место Площадью четырёх ветров, и хотя на картах она обозначалась по-другому, это название вполне подходило ей. Ветра здесь действительно дули со всех четырёх сторон. Особенно старался тот, что гнал волны холодного воздуха с реки, оттуда, где виднелся длинный мост, достающий своей спиной до рыжего ночного неба.
    «Тебе нужно искать мужа с пропиской», - ёжась от холода, сказал Юхан, - «Не вечно же квартиру снимать».
    «Пока я нахожу только мужиков с писькой», - пробормотала Инга и расхохоталась.
    Они приближались к мосту. Под ним расстилалось широкое и длинное полотно реки, обрамлённое ровными гранитными набережными. Вдоль берега стояли серо-жёлтые дома с продуваемыми фасадами, а на другой стороне дымили бурые трубы заводов. «Промышленная архитектура начала ХХ века…»
    Электронные часы, висящие над тротуаром, показывали третий час ночи. Было светло. Всё кругом заливал ровный оранжевый свет. И небо было очень низкое и бледное, как недоваренный кисель. По набережной неслись фуры. Прошуршал грузовичок с крутящейся щёткой, поднимая за собой снежную пыль. Юхан и Инга перешли проезжую часть и, шагнув на высокий поребрик, оказались перед гранитным парапетом. Здесь заканчивался Правый берег. Дальше была замерзающая вода. Однажды по телевизору шёл репортаж о том, что именно у этого моста вмёрзла в лёд баржа, и её пришлось вырезать, чтобы не оставлять ржаветь до весны.
    «Мой любимый собор», - сказала Инга, вскочив на парапет.
    «Смотри, не грохнись, а то будет шанс заняться подлёдным ловом!» - Юхан запрыгнул вслед за ней и посмотрел на Смольный, который был подсвечен ярким оранжевым прожектором.
    Они стояли, держась за руки. На руках у Инги сверкали красные лакированные перчатки, явно не спасавшие от такого сильного мороза. Юхан вспомнил, как первый раз увидел Ингу с тряпкой в руке. Она тёрла стену. Всех первокурсников перед началом занятий заставляли мыть аудитории, запылившиеся за лето. На ней были блестящие оранжевые штаны и такой же пиджак.
    «Ну и чмо…» - подумал Юхан.
    Потом, во время первой компанейской попойки, она рассказывала, что в Питере у неё папа, а мама в Голландии, а бабушка с дедом где-то в посёлке под Новгородом, а ещё у неё в городе есть какие-то родственники – одним словом, домов много, а жить негде. Потом была вторая попойка, третья, десятая, двадцатая. Часто всё происходило у Инги дома, в комнате с розовыми шторами и разбросанными по кровати глянцевыми журналами. Наливали из картонных пачек красное сухое вино, запивали пивом, заедали оливками и ломтиками бледно-жёлтого сыра, выходили курить на балкон под грохот трамваев, ползущих по проспекту. Юхан удалялся на кухню, садился за маленький столик и смотрел в окно, где, чуть колыхаясь, молчали правобережные тополя. Тикали старые хозяйские часы, компьютер усердно распылял музыку. Случайно забредал кто-то из комнаты – один, потом второй, приходила подвыпившая Инга и клала руку на шею.
    «Ты чего грузишься?..»
    «Юхан, кто тебя обидел?..»
    «Ты чего, Юрка?! Всё хуйня…»
    Юхан переставал быть Юханом и снова превращался в Юру Юхнова, а Инга становилась Инной Гавриловой, как было записано в её выцветающем паспорте.
    Оставалось сказать: «Я люблю чел-аут» или «Я хочу спать» или «Я терпеть не могу такую музыку!». И ночь принимала своё привычное течение, и всё меньше оставалось до открытия метро, и всё остроумнее была Инга, чокающаяся бокалом с очередной порцией вина. Путешествуя по своему прошлому, Юхан постоянно сбивался с пути, то продвигаясь вперёд, то снова возвращаясь назад, буксуя на вырванных из контекста эпизодах. Вот они стоят с Ингой на парапете и держатся за руки. А внизу сереет лёд замерзающей реки.
    «Я замёрзла» - говорит она, - «Пошли домой, согреваться».
    Они спрыгивают на тротуар и направляются в сторону Площади четырёх ветров. Теперь уже не так холодно, потому что ветер дует в спину, которая надёжно защищена толстым слоем синтепона. В домах, выстроившихся вдоль проспекта, горят редкие окна. Инга затягивает туже модный светло-розовый платок и поправляет на шее белоснежный шарф.
    «Я сегодня взяла билет, - говорит она, - На каникулы лечу к маме…»
    «Будешь снова работать в магазине у своего отчима?»
    «А что ещё остаётся? Деньги-то надо зарабатывать и на учёбу, и на квартиру».
    «И на шмотки».
    «Не без этого…» - она снова поправляет размотавшийся шарф.
    «Ты не жалеешь, что не осталась в Голландии?»
    «Пфф… Нет, конечно! Я там еле выдержала три года. Иногда у меня было желание пешком уйти в Россию».
    «Чё ж эмигрировала?»
    Она остановилась.
    «Я тебе уже сто раз рассказывала. У нас с мамой не было другого выбора».
    Юхан знал эту историю не хуже собственной. Она сложилась, как паззл из тысячи кусочков, во время прокуренных ночей в правобережной пятиэтажке. Инга выросла в небольшом посёлке между Новгородом и Питером. Мама работала главным редактором в местной газете, дважды выходила замуж и разводилась. Инга, которая тогда ещё была просто Инночкой, никогда не открывала калитку без бабушкиного разрешения. У неё была любимая кукла с длинными белыми волосами, и взрослые, приходя в гости, постоянно говорили: похожи, как две капли воды. Дядя работал дальнобойщиком и привозил из Ленинграда масло и колбасу. Если повезёт, эстонские конфеты «Коровка». Бабушка сидела на веранде и вязала. Инночка перелистывала старые пожелтевшие журналы, со страниц которых скромно улыбались модницы семидесятых-восьмидесятых годов.
    «Я хочу такое платье!» - говорила она.
    «Вырастешь – будешь носить такие платья», - отвечала бабушка, щёлкая спицами.
    Когда Инна пошла в школу, мамину газету закрыли. Мама устроилась проводницей и ездила туда-сюда – из Новгорода в Питер и обратно, - привозя карамельки-«расчёски» в прилипшей к ним обёртке. Инна делала уроки и помогала бабушке рвать с веток яблоки. А потом всё как-то сразу изменилось. Мама уехала в Голландию и вышла замуж. И через месяц забрала дочь.
    «Что, по объявлению вышла?» - спрашивал Юхан.
    «Ну… практически…» - Инга чмокала языком и переводила разговор на другую тему. И при этом начинала поправлять кофту, которую приобрела прошлым летом в Гааге, куда они с мамой и отчимом ездили на выходных за покупками. Она почти ничего не покупала в России и была самой модной и неподражаемой, со своими пластмассовыми браслетами и джинсами с сердечками на ягодицах.
    В такую влюбляться не стоит, - решил Юхан и сделал Ингу своей лучшей подругой, с которой можно поговорить обо всём и которая в нужный момент может хлопнуть по плечу и сказать: «Забудь. Всё хуйня…»
    Площадь четырёх ветров напоминала крепость из детских сказок о рыцарях и ледовых побоищах. Юхан чувствовал, что эти сказки слишком затянулись в его жизни, и куда бы он ни пошёл, снова возвращается на восьмиугольную площадь ветшающего Правого берега.
    «В следующем году мы закончим универ, и всё это тоже кончится. Этого не будет», - сказал он, предвкушая тепло Ингиной квартиры.
    «Зато будет что-то другое», - Инга остановилась и, потопав, отряхнула с сапог прилипший снег.
    «Тебе не жалко?»
    «Об этом лучше не думать. Если бы я каждый раз жалела о чём-то, что заканчивается, то, наверное, была бы уже в психушке. Просто забудь…»
    Эти слова Юхан где-то уже слышал. Он снова отправился в прогулку по прошлому и сместился ещё левее по оси абсцисс, в другую, более раннюю эпоху замерзающей воды. Был февраль. Низкое и далёкое солнце, пробивающееся словно из дальней галактики, робко заглядывало в форточки школьного класса.
    «Шкала Фаренгейта долгое время была основной в Великобритании, США и других англоговорящих странах» - учительница физики сложила на груди руки и посмотрела в окно. Там громоздились этажи высоких панельных трущоб, которыми были застроены дальние кварталы Правого берега, прижатые к лесу. Жившие в них люди, делившие воздух, вереницами тянулись на трамвайные остановки, на ходу швыряя окурки в покрытые льдом поребрики, - «Она была предложена ещё в начале XVIII века немецко-польским учёным Габриелем Фаренгейтом. Ноль на этой шкале определяется по температуре замерзания смеси воды, льда и нашатыря, а за 100 градусов принята примерная температура человеческого тела...»
    Справа от себя Юхан видел спадающие на плечи волосы, схваченные наверху большой блестящей заколкой. Её хозяйка плавно покачивалась на стуле, слушая о том, как правильно переводить величины из одного измерения в другое. Звали её Боня. Юхан терпеть не мог эту кличку, которая почему-то прицепилась к ней намертво, как обёртка к размякшей карамельке. Боня жила рядом со школой, в маленькой квартире на 15 этаже, откуда была видна старинная полуразрушенная церковь и слышны неторопливые трамвайные шаги.
    «Юхнов, помоги девушке надеть куртку!»
    «А что мне за это будет?»
    «Что будет? Ну, поцелую тебя, так уж и быть…»
    Она часто улыбалась, зажмурившись, или капризно зевала, забредая на первый урок за минуту до звонка и, небрежно садившись рядом с Юханом, толкала его локтем. В ответ он тоже улыбался, но улыбка получалась сдержанной, потому что каждая мысль о Боне зажигала в его голове красную лампочку, и он чувствовал, что краснеет.
    В феврале на Правом берегу копошились снегири. Они собирались целыми колониями и, нахохлившись, облепляли козырьки подъездов, голые кроны рябин и даже надломленные лавки трамвайных остановок. Некоторые, особенно смелые, садились на жестяные подоконники и, глядя сквозь пыльные стёкла своими неподвижными чёрными глазками, слушали урок физики.
    «Градус Фаренгейта переводится в градус Цельсия по следующей формуле…» - учительница написала на доске цифры и буквы, связанные математическими знаками, - «Если мы посмотрим в таблицу, то можем обратить внимание: обе шкалы пересекаются в точке минус сорок. То есть, минус сорок по Фаренгейту – то же самое, что минус сорок по Цельсию».
    Юхану плохо давались точные науки. Он никогда не любил слишком жёстких рамок, в которые его каждый день пытались загнать. Особенно старалась математичка, носившая узкие очки, обрамлённые чёрной оправой. Она чертила белую систему координат, обозначая на обеих осях жирными стрелками бесконечность. От этого всё пространство вокруг напоминало сплошную клетку, по которой змейкой извивалась синусоида.
    «Юра, вот ещё одно подтверждение того, что знания у тебя обрывочные. График функции, который ты пытаешься построить, располагается по обе стороны от оси абсцисс, причём точки экстремума равноудалены от неё…» - математичка поправляла очки и продолжала, - «Мы об этом говорили не далее, как на прошлом уроке. Видимо, ты присутствовал при полном отсутствии. Почему соседка твоя усвоила всё, что нужно, а у тебя в одно ухо влетело, в другое вылетело? Бондина, хоть ты объясни ему, что после убывания синусоида начинает возрастать! И никак иначе…»
    Боня сидела, поджав губы, и говорила глазами: «Эх, ты, балбес!» Но Юхан не обижался, потому что она говорила это не со злостью, а как-то по-матерински, словно воспринимала его как непослушного сына, на котором не стоит ставить крест, если он не знает законов синусоиды. Иногда он представлял себе, что они с Боней остались одни на открытых холодных проспектах Правого берега, и в лица им дует ветер, долетевший с замерзающей реки. В многоэтажках светятся окна, и с балконов смотрят бледные физиономии простыней. Боня ежится от холода, Юхан берёт её за плечи и крепко-крепко прижимает к себе. У неё теплый затылок, пахнущий какими-то сладковатыми духами, а в волосах блестит заколка. «Ты очень милый», - говорит она и улыбается, зажмурившись и закидывая голову вверх, в небо, освещённое оранжевыми фонарями.
    На переменах одноклассники сидели на подоконниках в коридоре и, облокотившись на свои мятые рюкзаки, слушали плееры. В почёте был русский рок и зарубежная попса. Юхан предпочитал второе. Он слушал скандинавских исполнителей, которые без видимого акцента пели на английском. Но главным было их созвучие с тем, что окружало Юхана: белый, синий и серый цвета, по вечерам сливавшиеся в один оранжевый; холод, забирающийся за воротник, щетина темнеющего вдали леса; проступающий из-под снега растрескавшийся асфальт. Правый берег был тоже отчасти Скандинавским. Кстати, об этом регулярно напоминала учительница истории, подчёркивая, что если бы не Пётр Великий, русский язык не звучал бы на этих заболоченных землях.
    В один из февральских дней Юхан решил, что пора начинать восхождение и подниматься выше по оси ординат. Они вышли из школы вместе с Боней, которой он помог надеть куртку. Шёл снег. Боня была немного задумчивой и молчала, поэтому пришлось первым начинать разговор.
    «Метель, блин... Ты в детстве любила на лыжах кататься?»
    «Терпеть не могла. Нас на физре заставляли по лесу бегать, нормативы сдавать».
    «Что, так сложно было сдать?»
    «Ну, если ты у нас такой закалённый и выносливый, то это не значит, что все такие».
    «Не могу сказать, что я гиперзакалённый, но на лыжах покататься люблю. Сразу отвлекаешься от всего».
    «Вон, в клубешник какой-нибудь сходи и отвлекись».
    «Я не хожу в клубешники».
    «Мама не пускает?»
    «Причём здесь мама?»
    «А кто, папа?»
    «У меня нет папы…»
    «Прости, я забыла».
    Юхан замолчал, предоставляя Боне возможность заполнить вакуум. Они пересекали наискось огромный белый двор, в котором укутанные в пуховики тётки выгуливали собак. Те задирали задние лапы и выпускали тугие жёлтые струи. От этого в снегу образовывались цепочки глубоких дыр, как будто прогрызенных ядовитыми насекомыми.
    «Ты что, вообще никогда его не видел?» - Боня поправила на шее красный шарф.
    «Нет. Я только знаю, что мать от него ушла вскоре после моего рождения. Ну, короче, знаешь, как в сериалах…»
    «Да… А вот не встретила бы его твоя мама, и не было бы у нас в классе такого вот Юрика», - она ткнула Юхана варежкой в бок, вскинула руки наверх и потянулась.
    За углом дома уже виднелась трамвайная остановка. Это означало, что до начала восхождения оставалось каких-нибудь полминуты. Поэтому уже нужно было начинать обратный отсчёт. Юхан словно видел своё тело со стороны. Оно стояло на длинной плоской крыше, истыканной антеннами, вскинув руки наверх, будто потягиваясь. А далеко внизу мелькала маленькая фигурка Бони. На ветру развевался её красный шарф.
    «Ты чё такой грустный?» - спросила она, - «Тебе, кстати, сейчас на трамвай?»
    «Да, а ты домой?»
    «Нет, мне тоже на трамвай», - небрежно сказала Боня, зевнув, - «У меня ещё дела».
    «Какие дела-то?»
    «Хорошие…»
    «Ну, какие, скажи! Жалко, что ли?»
    «Юхнов, ты чего пристал к девушке? Может, я на свидание еду…»
    «На трамвае?»
    «Ну, Мерседеса мне пока ещё никто не купил», - она усмехнулась и схватила Юхана под руку, - «Пошли быстрей, пока зелёный!»
    Старт откладывался. Возможно, на несколько минут, а, может, и на несколько лет. Вон вдалеке показался трамвай. Снежинки ударялись о его тёмно-красные бока. Он шёл, покачиваясь, словно корабль, рассекая носом белые волны метели, захлестнувшие Правый берег. Около путей копошились снегири. Им проще, они не знают, что такое найти слова и рассказать о том, что ты чувствуешь.
    Раскрываясь, двери с шумом ударились о железные борта. Полупустой салон начал набиваться старушками в потрескавшихся сапогах и шустрыми детьми с цветастыми рюкзаками, - школьниками, которые наперегонки начали занимать жёсткие деревянные сидения. Боня и Юхан встали на заднюю площадку у окна. Было видно, как тянутся тонкие железные нити путей. «Пуск!» - щёлкнуло в голове у Юхана.
    «Боня, знаешь, почему я грустный?»
    «Почему?»
    «Я кое-кого люблю».
    «Хм… Кого, интересно?»
    В ответ Юхан только вздохнул. Под полом мерно и глухо стучали колёса. «Взлёт проходит нормально, но очень медленно», - надрывно орал в ухо внутренний голос, - «Переходим на следующую скорость!»
    «Тебя».
    Боня шмыгнула носом и вытянула губы трубочкой.
    «Мм…» - сказала она
    «Вот так…»
    «Что могу сказать? Мне очень приятно…»
    «Правда?..»
    «Правда».
    Нахмурив лоб, она смотрела сквозь пыльное трамвайное стекло. Глядя на её лицо, Юхан мог угадать, как оно будет выглядеть через 10, 20, 30 лет. Боня повзрослеет, станет матерью и будет ругать своего сына за то, что он намочил в снегу шарф, за то, что прогулял последний урок и снова не может решить простую задачу по алгебре. А он будет просто сыном, похожим на своего отца.
    «А ты как ко мне относишься?» - глядя на тянущиеся нити путей, спросил Юхан.
    «Никак».
    «Мм…»
    «Как к другу… Ладно, просто забудь! Мне выходить. Чао-какао!»
    Она выпрыгнула в распахнувшиеся двери и побежала через дорогу. Снег падал так густо, что скоро она исчезла из вида. Её красный шарф вроде бы мелькнул за перекрёстком и утонул в мохнатых волнах метели. Снежинки врывались в выстуженный салон трамвая. Сердитая пожилая кондукторша, в валенках и оранжевой форменной куртке, заорала где-то под боком:
    «Предъявляем карточки! Кто не будет оплачивать проезд, полетит на улицу! На мороз!»
    Трамвай тронулся и поехал дальше, оставляя за бортом кварталы стареющих новостроек. Казалось, что где-то там, на уровне 15 этажа, пересеклись две шкалы, и в месте их пересечения находится жирная точка с координатой минус сорок. А ось абсцисс осталась высоко-высоко, выше этой орды облаков, ползущих с промёрзшего запада. Казалось, что температура тела достигла 100 градусов, но не по Фаренгейту, а по Цельсию, и кровь сейчас закипит в висках, и не поможет ни лёд, ни нашатырь. Казалось, что у трамвая больше нет пункта назначения, и он обречён колесить по заснеженным лабиринтам Правого берега – от леса до гранитной набережной, подпирающей замерзающую воду, - пока синусоида снова не начнёт возрастать.
    Юхан сдвинулся вправо по оси абсцисс и вернулся в настоящее. Он обнаружил, что едет в метро, и рядом сидит девушка, от которой пахнет духами с примесью химического аромата яблока. Вагон качается вправо и влево, и до конца тоннеля ещё далеко. Под полом мерно стучат колёса. Ды-дынь-ды-дынь, ды-дынь-ды-дынь…
    «Он в прошлой жизни был барабанщиком…»
    «В такой холод можно спастись только горячим чаем…»
    «Если бы я каждый раз жалела о чём-то, что заканчивается, то, наверное, была бы уже в психушке…»
    «Юхан, кто тебя обидел?»
    «Ладно. Просто забудь…»
    Юхан ехал на восток. Линия метро ныряла под реку, тянулась под длинным проспектом, на котором в снежных заносах застревали сигналящие друг другу машины, и, наконец, выныривала на поверхность на дальней грязной окраине. Это была другая река, и другой проспект, и другая окраина.
    «Уважаемые пешеходы Москвы!..» - говорил из динамиков весёлый баритон и объяснял, что переходить дорогу можно только на зелёный сигнал светофора, потому что кто-то ждёт дома.
    Дома ждала жена. Она, наверное, уже вынула из холодильника суп и поставила на плиту. И включила обогреватель в комнате, потому что на последнем этаже батареи греют плохо. Правый берег остался левее по оси абсцисс. Там, за замерзающей водой, сушились простыни и бродили прохожие. Поправляя белый шарф, шла Инга, которая после окончания университета перестала отвечать на звонки и растворилась в мире клубных вечеринок и витрин с косметикой. Из трамвая выходила Боня, которая последние полгода учёбы в школе избегала одноклассника по кличке Юхан, и её пришлось вырезать из груди, как ржавеющую баржу. На голых ветках рябин сидели скучающие снегири, и в окна ветшающих домов летела метель.

    Код для вставки анонса в Ваш блог

    Точка Зрения - Lito.Ru
    Родион Вереск
    : Минус сорок по Фаренгейту. Рассказ.
    Удивительная штука – человеческая память
    27.11.11
    <table border=0 cellpadding=3 width=300><tr><td width=100 valign=top></td><td valign=top><b><big><font color=red>Точка Зрения</font> - Lito.Ru</big><br><a href=http://www.lito1.ru/avtor/veresque>Родион Вереск</a></b>: <a href=http://www.lito1.ru/text/75051>Минус сорок по Фаренгейту</a>. Рассказ.<br> <font color=gray>Удивительная штука – человеческая память<br><small>27.11.11</small></font></td></tr></table>


    А здесь можно оставить свои впечатления о произведении
    «Родион Вереск: Минус сорок по Фаренгейту»:

    растянуть окно комментария

    ЛОГИН
    ПАРОЛЬ
    Авторизоваться!




    • Домодедово вип зал
    • Администрация Городского округа Домодедово. Молочный завод (Домодедово
    • aeropersona.com



    СООБЩИТЬ О ТЕХНИЧЕСКИХ ПРОБЛЕМАХ


    Регистрация

    Восстановление пароля

    Поиск по сайту




    Журнал основан
    10 октября 2000 года.
    Главный редактор -
    Елена Мокрушина.

    © Идея и разработка:
    Алексей Караковский &
    студия "WEB-техника".

    © Программирование:
    Алексей Караковский,
    Виталий Николенко,
    Артём Мочалов "ТоМ".

    © Графика:
    Мария Епифанова, 2009.

    © Логотип:
    Алексей Караковский &
    Томоо Каваи, 2000.





    hp"); ?>