п»ї Точка . Зрения - Lito.ru. Камиль Молдосанов: ОПЫТ ДИЛЕТАНТСКОГО ХЕМИНГУЭЕВЕДЕНИЯ (Историко-биографический обзор).. Поэты, писатели, современная литература
О проекте | Регистрация | Правила | Help | Поиск | Ссылки
Редакция | Авторы | Тексты | Новости | Премия | Издательство
Игры | «Первый шаг» | Обсуждение | Блоги | Френд-лента


сделать стартовой | в закладки | вебмастерам: как окупить сайт
  • Проголосовать за нас в сети IMHONET (требуется регистрация)



































  • Статьи **










    Кто директор фитнес лайф.

    Внимание! На кону - издание книги!

    Камиль Молдосанов: ОПЫТ ДИЛЕТАНТСКОГО ХЕМИНГУЭЕВЕДЕНИЯ.

    Весьма интересный текст, посвящённый известному хемингуэевскому произведению, изданному посмертно и переведённому на русский язык под не очень удачным названием "Праздник, который всегда с тобой". "Дилетантизм" этих заметок, на мой взгляд, идёт им на пользу - во всесторонности рассмотрения вопроса чувствуется рука человека, всю жизнь занимавшегося точными науками (да простят меня гуманитарии!). Здесь и связь историй "Праздника..." с фактами биографии его автора, и рассуждения об особенностях советского перевода, и рассказ о друге Хемингуэя... Но главное - подробное описание похода по хемингуэевским местам современного Парижа. Желающие могут повторить это путешествие, руководствуясь текстом Камиля Молдосанова. Он сам признаётся, что изначально эти заметки были написаны для друзей - видимо, таких же хемингуэефилов.
    Их совместная проверка гипотетической соосности арок в Париже и Милане вызвала у меня чувство, близкое к умилению, и в сотый раз заставила пожалеть о том, что на "ТЗ" нет возможности иллюстрировать тексты фотографиями.

    Редактор отдела прозы, 
    Елена Мокрушина

    Камиль Молдосанов

    ОПЫТ ДИЛЕТАНТСКОГО ХЕМИНГУЭЕВЕДЕНИЯ

    Эти записки были написаны для друзей – задолго до появления в 2010 году книги Максима Чертанова «Хемингуэй» в серии ЖЗЛ, в которой предлагается проанализировать некоторые факты биографии писателя и по-новому взглянуть на стороны его творчества. Но еще до публикации книги М. Чертанова даже рядовой читатель мог обнаружить у Нобелевского лауреата странные несоответствия, заблуждения и недоговоренности. О некоторых «ляпсусах», «нестыковках» и умолчаниях в известном произведении Эрнеста Хемингуэя «Праздник, который всегда с тобой» и хочется сказать. Имеется в виду перевод с английского языка М. Брука, Л. Петрова и Ф. Розенталя, который до последнего времени тиражировался вместе с ошибками, включая электронную версию книги (впервые русский перевод романа Э.Хемингуэя “A Moveable Feast” вышел в издательстве «Прогресс» в Москве, в 1966 году). В 1960-ые годы эта небольшая книжка Хемингуэя стала «культовой» в среде советской интеллигенции. Незадолго до ее издания вышли мемуары Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь». Именно из них советские люди шестидесятых впервые узнали о художниках парижского авангарда и персонажах монпарнасской богемы 1920-ых годов. А книга Хемингуэя дополняла эти воспоминания – других-то источников не было. Монпарнас и его кафе Хемингуэй описывал так, как впоследствии воспел дворы Арбата Булат Окуджава.

    Мне довелось поработать некоторое время во Франции, в Страсбурге. И в один из французских праздников решил я осуществить мечту студенческих лет – побывать в Париже, побродить по местам Монпарнаса, упомянутым Хемингуэем в его «Фиесте» и «Празднике, который всегда с тобой», заглянуть в описанные им кафе, где собирались поэты и художники 1920-ых…

    — А Вы знаете, КамиЛЛЛЛь…, – Элоди старательно выговаривала мое имя, произнося «Л» с экспрессией поболе, чем Высоцкий («Я – Як-истребитеЛЛь!! … Небо – моя обитеЛЛь!!»)… Во французском языке Camille – это «Камий», но Элоди хотелось называть меня правильно, хотя ей было и трудно артикулировать неродные звуки. Звучало забавно, и старательность Элоди вызывала чувство признательности и уважения к этой милой аккуратной секретарше моего шефа.
    — А Вы знаете, КамиЛЛЛЛь, 14 июля – это ведь день Святого КамиЛЛЛЛя, и это – Национальный праздник Франции, – со значением произнесла Элоди, желая сказать мне приятное. И отметила в табели посещаемости взятый мною так называемый «мостик», день за свой счет (понедельник или пятница, когда праздник через день стыкуется с выходными).
    — Отречемся от старого ми-и-и-ра,
    Отряхнем его прах с наших ног!
    Мы не чтим золотого кумира,
    Ненавистен нам царский чертог!
    Мы пойдем к нашим страждущим бра-а-атьям,
    Мы к голодному люду пойдем...,
    – пропел я на мотив «Марсельезы».
    — ???!!
    — Да, Элоди. «Марсельеза» была гимном России между Февральской и Октябрьской революциями 1917 года, а в советской школе мы разучивали революционную песню на ее мотив. – Кажется, по реверансам мы с Элоди стали квиты. Вместе с взятым «мостиком» у меня впереди было четыре дня в Париже!

    …Я сидел в «Ротонде», воображая, что могли бы видеть его завсегдатаи из окон этого богемного кафе, когда вдруг по Rue Bréa с шумом пронеслись бронетранспортеры и боевые машины пехоты, возвращавшиеся с парада на Елисейских Полях. БТРы и БМП мне показались чересчур высокими, а силуэт – такая же важная тактико-техническая характеристика, как и вооружение, скорость, маневренность. «Да, наши менее уязвимы будут, чем эти натовские», – с удовлетворением отметил я, и выпил за мир во всем мире…

    «За мир во всем мире»… Лозунг 1960-ых, времени правления Никиты Сергеича… Любопытная деталь сегодняшнего Монпарнаса: возле кафе с американскими барами (они появились в 1920-ых годах, когда Город Света стал наполняться американскими экспатриантами) стоят флагштоки с французским флагом. Они как бы парируют надпись Bar Americain. Я заметил такое «соперничество» возле «Селекта» и «Куполь», куда любил ходить Эрнест Хемингуэй. Наверное, флаги появились в деголлевские времена (де Голль недолюбливал американцев, сторонился их и даже вывел Францию из НАТО)…

    …В 1960-ые гг. было модно обращаться друг к другу: «Старик, …», носить свитер толстой вязки и бороду «по Хему», хмуро-скептически относиться ко всему вокруг – быть «крутым» в терминах сегодняшнего дня. Только нужно было быть еще и интеллектуалом («Ты не знаешь, что такое синекдоха, старик?». Не знать было стыдно). «Старик, удивляться – дурной тон», – учил меня заповедям времени старшекурсник, сосед по общаге, попыхивая трубкой с табаком «Капитанский»…

    …Вошедших в моду джинсов тогда купить было нельзя. Их ребята шили из брезента, и были они столь жесткими, что запросто стояли в углу, пока их владелец спал. А толстый свитер с рукавами «реглан» вязали из общежитского одеяла, распускаемого на пряжу (монгольская шерсть!), – на лекциях по философии и истории физики (лектор внизу аудитории не видел, что делается вверху). Стены комнат в общежитии украшали прилепленные пластырем репродукции Чюрлениса, фотографии Бриджитт Бардо из польского «Экрана» и, разумеется, портрет бородатого Хема – ну, в том самом толстом свитере. Образ Хема-супермена довлел. Воплощением этого образа-облика был журналист Юлиан Семенов, «папа Штирлица», как его назвал Роман Кармен. Он увлекся творчеством Хемингуэя еще в те годы, когда тот не был столь популярен, старался даже внешне походить на Хема с фото, отрастил бороду, боксировал, увлекся рыбалкой и охотой. Говорят, именно Ю.Семенов ввел в молодежный жаргон обращение «старик» – вероятно, под впечатлением от повести идентифицировал Хемингуэя со стариком Сантьяго. Мы тогда удивлялись его репортажам из Европы: ему было дозволено невозможное – встречаться со Скорцени, белой эмиграцией, искать янтарную комнату, колесить по хемингуэевским местам Франции, Испании и Австрии. Когда Эрнест покончил с собой, Юлиан Семенов получил много телеграмм с выражением соболезнования и с пониманием воспринял их…

    …………

    Из любопытства посетил я и «мрачное кафе с дурной репутацией, где собирались пьяницы со всего квартала» – с него начинается «Праздник…» Хемингуэя. На площади Контрескарп, на полпути между квартирой, которую Хем снимал, и отелем, где он писал статьи для торонтской газеты, находилось кафе «Для любителей» (“Café des Amateurs”). Мимо него Хем проходил ежедневно, его он весьма живописно описал в первом рассказе. Там, где сейчас фонтан на площади, в годы, о которых речь в книге, находилась конечная остановка автобуса, а Хем жил неподалеку, на улице кардинала Лемуана, 74. Отель тоже находился недалеко, на соседней улице Декарта. Эти улицы как бы втекают на площадь Контрескарп, а рю Муфтар – вытекает и идет вниз, к небольшой площади возле церкви Сен-Медар.

    Сегодня трудно себе представить, что в Париже, в районе площади Контрескарп по утрам буднично гоняли стадо коз и люди выходили из домов, чтобы купить козьего молока. Но Хемингуэй наблюдал это из своего окна, и «козы глазели по сторонам и вертели головами, как туристы». Я тоже глазел по сторонам и вертел головой. Вот и сегодня на площади Контрескарп можно увидеть вывеску кафе «У веселого негра» (“Au Nègre Joyeux”), которое упоминается в романе Хемингуэя «И восходит солнце»: «Мы перешли мост и поднялись по улице Кардинала Лемуана. Подъем был крутой, и мы шли пешком до самой площади Контрескарп. Свет дугового фонаря падал сквозь листья деревьев, а под деревьями стоял готовый к отправлению автобус. Из открытых дверей кафе «Веселый Негр» доносилась музыка. В окно кафе «Для любителей» я увидел длинную, обитую цинком стойку».

    По-видимому, слово «негр» у французов и сегодня не ругательное. А кафе «Для любителей» пережило реинкарнацию: одно время оно называлось “La Chope”, а сегодня это “Café Delmas”. Оно уже не похоже на «клоаку узкой торговой улицы Муфтар» – стало вполне нормальным парижским кафе. И Mesdames, Messieurs совсем не похожи на «дурно пахнущих завсегдатаев» кафе «Для любителей» 1920-ых годов.

    Хемингуэй не любил не только обитателей кафе «Для любителей», но и «Ротонды»: «…настоящие артисты Парижа, создающие подлинные произведения искусства, не ходят сюда и презирают завсегдатаев «Ротонды»… «Почти все они бездельники». Хем ходил в “Dôme”, где сидели «люди, которые хорошо поработали».

    …………

    А вот «славное кафе на площади Сен-Мишель», в котором Хемингуэй писал рассказ «У нас в Мичигане», я не нашел. (Странно, что Эрнест не указал его название – обычно он был очень конкретен с названиями мест, где работал). На площади Сен-Мишель, на набережной Сены Quai St-Michel, находится кафе “Le Départ Saint Michel”. Раньше оно называлось “Le Soleil d’Or”, и в этом кафе, начиная с 1903 года, проводились поэтические вечера журнала “La Plume” («Перо»), в них участвовали Аполлинер, Альфред Жарри, Андре Сальмон, Поль Фор… . Но вскоре вечера зачахли – по предположению Аполлинера, из-за нового названия кафе: “Le Soleil d’Or” было переименовано в “Au Départ” (это можно перевести как «В час расставания», «При отъезде»). По мнению Аполлинера, новое грустное название кафе и ускорило провал поэтических вечеров. Мне и подумалось: может, это бывшее поэтическое кафе и было тем «славным кафе на площади Сен-Мишель»? Может, именно сюда сначала приходил Аполлинер, а потом – Хемингуэй?

    …………

    …В brasserie «У Липпа» я неосмотрительно заказал к пиву тартар из говядины, хотя собирался заказать хемингуэевский картофель с уксусом, красным перцем и оливковым маслом pommes à l`huile, упоминаемый в рассказе «На выучке у голода». Вообще-то, тартар – это почти сырое мясо, напоминающее фарш, его готовят из разного мяса и даже рыбы. Некстати всплыл вопрос: а ведь французы едят лягушек, и вероятно, они готовят тартар и из лягушачьих окорочков; следовательно, выходило, они едят сырых лягушек?.. Бр-р-р… «Хватит тебе пива», – сказал внутренний голос…

    Сидя у «Липпа», Хемингуэй размышлял о своей новой теории: из рассказа «можно опускать что угодно при условии, если ты знаешь, что опускаешь, – тогда это лишь укрепляет сюжет и читатель чувствует, что за написанным есть что-то, еще не раскрытое…
    …теперь я научился писать рассказы так, что их не понимают. Это совершенно ясно. И уж совершенно несомненно то, что на них нет спроса. Но их поймут – точно так, как это бывает с картинами. Нужно лишь время… Я напишу длинный рассказ о том, что знаю лучше всего.
    К этому времени я уже расплатился, вышел и, повернув направо, пересек улицу Ренн, чтобы избежать искушения выпить кофе в «Де Маго», и пошел по улице Бонапарта кратчайшим путем домой».


    Вот это мне непонятно – какое искушение выпить кофе может появиться после полутора литров пива с картошкой (я подсчитал)?! Что-то в этом непарижское – после пива пить кофе. А может, в этом есть что-то стимулирующее? Ведь Хемингуэй, выйдя от «Липпа», целенаправленно пошел не домой, а «к рабочему столу» – в кафе «Клозери де Лила», где заказал café-crème и сел писать «рассказ о возвращении с войны, но война в нем не упоминалась».

    С 12:00 до 14:00, когда вся Франция обедает, у «Липпа» собирается парижский политический бомонд и за обедом перекидывается мнениями (ресторан – на полпути между Сенатом Франции и Национальным Собранием). Так как здесь обедают телезвезды, министры, банкиры, актеры и даже президенты и короли, говорят, «если кто-то вскочит из-за стола и окликнет вас по имени, когда вы проходите мимо Brasserie Lipp, то ваше карьерное будущее гарантировано навсегда».

    Я сидел за своим тартаром и пытался угадать, кто здесь из бомонда, но, наверное, нужно пожить во Франции дольше, чтобы узнавать их в лицо. Я даже известных киноактеров не заметил. Да и меня никто из-за своего стола не окликнул, хотя официант посадил меня лицом к залу и я видел свое отражение в зеркальной стене, у которой сидел Хемингуэй в своем рассказе…

    Во времена бедствовавшего Хема «Липп», очевидно, не принадлежал к числу VIP-ресторанов: голодный Хем ел, «собирая хлебом все масло и весь соус». Правда, то, за что нас в детстве журила мама, во Франции – нормально, сам видел, как французы корочкой хлеба стирали с тарелки остатки блюда и отправляли корочку в рот. Слышал, что если «шеф» увидит такое, может и прослезиться – значит, оценили его гастрономический талант! В «Липпе» есть обычай: шеф-повар выходит в зал ресторана и спрашивает мнение гурманов о его сегодняшних блюдах – обратная связь и демократичное общение «кухарки» с сильными мира сего. При этом «кухарка» хоть и не управляет государством, но менторски интересуется, раскусили ли его гастрономическую идею. И ставит двойки министрам и президентам, если те не усекли.

    …………

    Во второй день, когда уже смеркалось, набрел я и на знаменитое кафе “Closerie des Lilas” и с бульвара стал разглядывать его, так сказать, нутро. Люди внутри были одеты уже в вечернее платье. Видимо, наблюдал я чересчур долго, так как вдруг вышел метрдотель в смокинге и с бабочкой и пригласил меня войти. Я объясняю: не могу, мол, одет по-туристски, в джинсах и кроссовках. Он улыбается, машет рукой, мол, мура все это, решительно берет меня под локоть и вводит в кафе. Но “Closerie des Lilas” – это все же не заведение общепита, а элитарный (и дорогой сегодня) клуб пишущих людей. Чтобы как-то извинить свое присутствие в этом аристократическом клубе, спрашиваю метра: дескать, слышал, что писал здесь Хемингуэй… Метр, не выпуская моего локтя, меняет маршрут и ведет через весь зал к стойке бара. (Сидящий народ пристально вглядывается в меня: это что за артист? какая-то знаменитость новая? чем славен? столько внимания ему…). Подошли к стойке бара, метр извиняется и просит сидящих Mesdames, Messieurs чуть раздвинуться. Мне неудобно (зачем я здесь?! мне-то тут что делать?!), но все чрезвычайно учтиво раздвинулись. А метр указывает мне на золоченную табличку, привинченную к дереву стойки бара: “E. Hemingway”.

    Вот это да! А Mesdames, Messieurs с улыбкой кивают, довольные, что доставили радость иностранцу: “Да, месье, он здесь бывал, и любил сидеть на этом месте”. “Силь ву плэ, займите столик, месье ” – предлагает метр. И отказаться уже нельзя.

    Сел я в сторонке за столик, недалеко от тапера, играющего на рояле какие-то негромкие парижские мелодии, вроде бы даже знакомые по фильмам… Пришлось заказать что-нибудь (решил выбрать нечто, связанное с Хемингуэем: коктейль “A Moveable Feast” – название его романа, который на русский перевели как “Праздник, который всегда с тобой”. 13,5 евро. “Однако!”, – сказал бы Киса Воробьянинов. “Да ладно уж, давай, впечатляйся…”, – сказал внутренний голос).

    Смотрю по сторонам. Люди скорее беседуют, чем едят – видно, встретились тут, чтобы пообщаться. За соседним столиком сидит какой-то то ли журналист, то ли поэт – что-то правит ручкой в своих разложенных бумагах.

    …Из «Праздника…» Хемингуэя: «Когда-то в «Клозери де Лила» более или менее регулярно собирались поэты, и последним известным из них был Поль Фор, которого я так никогда и не прочел». А ведь это о том Поле Форе, авторе слов песни «Если бы парни всей Земли…» (“Si tous les gars du monde...”), «короле поэтов», инициаторе литературных вторников в «Клозери де Лила», где начиная с 1907 года долгое время проходили вечера журнала «Вэр э проз». Они собирали писателей и традиционного вкуса, и художников с молодого Монмартра. Песня Фора стала известной в дни московского Фестиваля молодежи и студентов 1957 года. Ее пел, кажется, и Ив Монтан, необыкновенно популярный тогда в Советском Союзе («Когда в Москве поет Монтан, пустым становится студенческий карман, и сокращаются расходы на питание, когда в Москве поет Монтан…», – кажется, так Тарапунька и Штепсель переиначили другую песню Монтана, намекая и на дикую его популярность, и на дороговизну билетов на его концерты)…

    «Когда-то в «Клозери де Лила» более или менее регулярно собирались поэты… Однако единственный поэт, которого я там видел, был Блэз Сандрар с изувеченным лицом боксера и пришпиленным к плечу пустым рукавом – он сворачивал сигареты уцелевшей рукой и был хорошим собеседником, пока не напивался, и его вранье было намного интересней правдивых историй, рассказываемых другими … В те дни мы не доверяли людям, которые не побывали на войне, а полностью мы вообще никому не доверяли, и многие считали, что Сандрар мог бы и поменьше демонстрировать отсутствие руки»… Может, Хем не верил и рассказу Сандрара, что будучи раненным на фронте в 1915 г., тот был вынужден сам провести первоначальную ампутацию остатков правой руки? Причем ни сам Сандрар, ни его товарищи не сообразили, что эта операция, не случись она в Иностранном легионе, могла повлечь за собой обвинение в членовредительстве и, возможно, военный трибунал…

    «…Все козлы отпущения сдохли в этой пустыне.
    Слышишь звон бубенцов зараженного стада?
    Томск, Челябинск, Ташкент, Верхнеудинск,
    Пенза, Каинск, Самара, Курган.
    Смерть в Маньчжурии – станция наша,
    Логово наше последнее.
    Как путешествие это ужасно!»


    Названия знакомых городов в стихах Сандрара. Это из его «Прозы о Транссибирском экспрессе и маленькой Жанне Французской». Оказывается, еще в 1903-07 гг., задолго до монпарнасских вечеров в «Клозери де Лила», Сандрар скитался по России. Впечатленный увиденным в России в годы русско-японской войны и революции 1905 года, он и написал эту поэму. Любопытно, что впервые она была опубликована в Москве – у Сазонова, в 1909 году («Новгородская легенда»).

    Когда началась Вторая мировая война, в 1939 г. постаревший и однорукий Сандрар не подлежал мобилизации, но он все же отправился на фронт – в качестве военного корреспондента при английских войсках…

    Вдруг замечаю и на своем столике золоченную табличку: “J.P. Sartre, Simone de Beauvoir”. Ни фига себе! Сам ЖэПээС с Симоной сидели за моим столиком (вернее, конечно же, я сижу за – их!!)! Родители экзистенциализма! Вспомнились модные разговоры в студенческой общаге про этот самый экзистенциализм («Старик, как existence соотносится с essence?» «Естественно, существование предшествует сущности – в чем проблема, старик?»). Вечера за кофе, со слайдами, в сигаретном дыму, с приглашением философов и писателей – мало чего было понятно, но любопытно… Пришло даже какое-то ощущение вины: не мне бы тут сидеть, а тем ребятам-интеллектуалам, кто и стихи писал, и в философии ориентировался, и в физике замечательно рубил… Мы ведь тогда не знали, что у Сартра был в учениках и людоед Пол Пот…

    Тут моего соседа с бумагами зовут к выходу – кто-то приехал за ним. Он уходит, быстро собирая рукопись. Мне – любопытно: а кто же сидел за его-то столиком? Встал, посмотрел на табличку: “Paul Eluard, Andrè Gide, Jean Giraudoux, Romain Rolland”. Во дела!! Что называется, приобщился к парижской богеме…

    Вышел я из кафе, постоял около бронзовой фигуры маршала Нея, «принца Московского», и повернул на рю Нотр-Дам-де-Шан. Там должен был находиться дом 113 с лесопилкой, где жил Хемингуэй. Но дома не было. Теперь там располагается какое-то современное здание с «Эльзасской школой». Перешел улицу и пошел обратно. И вдруг остановился возле открытой двери в доме 110, Rue Notre-Dame-des-Champs, откуда вкусно пахло съестным. Это явно была та самая дверь булочной, через которую Хемингуэй, сокращая путь, проходил на бульвар Монпарнас! В рассказе «В кафе «Купол» с Пасхиным» читаем: «Вечер был чудесный, я весь день напряженно работал и теперь вышел из нашей комнаты над лесопилкой, прошел через двор, мимо штабелей досок и бревен, захлопнул за собой калитку, перешел улицу, вошел в заднюю дверь булочной, где так вкусно пахло пекущимся хлебом, и вышел на бульвар Монпарнас. В булочной горел свет, смеркалось, и я пошел по темнеющей улице и задержался на открытой террасе ресторана «Тулузский негр»…»

    Действительно, это была задняя дверь той самой булочной! Войти или не стоит? Ну, сунешься туда, и что ответишь на вопрос какого-нибудь пекаря, кто ты такой и что тут делаешь? «Иду по хемингуэевским местам?». Наверняка, пекарь и знать не знает никакого «Эминвэя», как его называют французы, тем более – почему его «творческий путь» лежал через его булочную! Неприятностей не оберешься – все же частная собственность… Постоял я возле этой двери, понюхал запах хлеба и вернулся на бульвар Монпарнас, снова пройдя мимо маршала Нея… Да, адрес этой булочной: 151 bis, Blvd. Montparnasse. А любимый ресторанчик Хемингуэя «Тулузский негр» (“Negre de Toulouse”) располагался рядом, в домах 157-159, Blvd. Montparnasse. Но ресторанчика дядюшки Лавиня больше нет – там теперь ресторан итальянской кухни “Padova”. Спросил метрдотеля о «Тулузском негре», но он ничего не знал. Пошел дальше по бульвару Монпарнас. До поздней ночи ходил я по Латинскому кварталу, на пятке даже шпора проявилась.

    Хоть и больно было ступать, но и в оставшиеся два дня я продолжал ходить пешком по улицам и бульварам. С утра до вечера. «Монпарнас, Монпарнас, ты мое призвание… Никогда до конца не пройти тебя», – мурлыкал я на возвышенный мотив песенки моего студенчества. Воспоминаниям студенческих лет способствовали и названия парижских улиц: Лапласа, Лежандра, Ампера, Паскаля, Коши, Гей-Люссака… Они напоминали об уравнениях, полиномах, формулах, критериях их имени. Было жаль, что праздники заканчиваются, и нужно выходить на работу…

    В Париж я приезжал семь раз – хотелось поближе познакомиться с городом, попытаться обнаружить следы той его атмосферы, которая тянула в начале прошлого века в Город Света молодых художников и писателей со всего мира. Следствием прогулок стал постпарижский синдром (говорят, не лечится) – захотелось больше узнать о персонажах, населявших Латинский квартал, еще раз перечитать Хемингуэя – то, что он штрихами обозначил о Париже и жизни его артистов в «Фиесте» и «Празднике…». (Стиль, которым написан «Праздник…», напомнил, как написан «Курс теорфизики» Ландау и Лифшица: оба труда написаны так, как если бы читатель был полностью в курсе того, что излагают авторы. У Ландау с Лифшицем – «читатель легко выведет» или «легко показать, что…», и ты выводишь нужные формулы и «показываешь», пыхтя и затрачивая многочасовые усилия. Так и Хемингуэй упоминает в своих историях реальные личности, о которых мало кто прежде слышал… Как курс Ландафшица – не учебник, так и «Праздник…» – не роман). Почему-то чтение получилось занудно внимательным и чересчур конкретным – наткнулся на некоторые огрехи перевода, ошибки писателя и мифы, обнаружил купюры и недоговоренности…

    * * *

    В «Празднике…», в рассказе «Обманная весна», Хемингуэй вспоминает, как они с женой Хэдли весенним вечером возвращались домой из бара, где отметили удачу на скачках:
    «Обратно мы шли в темноте через Тюильри и остановились посмотреть сквозь арку Карусель на сады, за чопорной темнотой которых светилась площадь Согласия и к Триумфальной арке поднималась длинная цепочка огней. Потом мы оглянулись на темное пятно Лувра, и я сказал:
    — Ты и в самом деле думаешь, что все три арки расположены на одной прямой? Эти две и Сермионская арка в Милане?
    — Не знаю, Тэти. Говорят, что так, и, наверно, не зря.»

    И далее Хэдли говорит:
    — Я помню Сермионскую арку. Она похожа на эту.»

    Здесь Эрнест и Хэдли ошиблись: в Милане нет Сермионской арки, но есть Семпионская арка (она же Арка Мира в миланском парке Семпионе). Эту арку начали возводить в 1807 году по желанию Наполеона, призвавшего городской совет Милана возвести именно триумфальную арку, чтобы он, Наполеон Бонапарт, мог, возвращаясь из Парижа, торжественно входить в Милан. Арку, проем которой якобы ориентирован по оси Париж – Милан, закончили строить в 1838 году, уже после смерти Наполеона. Очевидно, каприз Наполеона состоял в том, чтобы на одну ось «насадить» Версаль, Лувр и Милан. Ведь на оси, проходившей через парижские арки, лежал так называемый «королевский путь» из Лувра в Версаль.

    Вероятно, Хемингуэй спутал Сермионе и Семпионе по созвучию: Сермионе – курортный городок в Италии, и, возможно, он был на слуху у Хемингуэя, когда он лечился в госпитале Милана после ранения в Первую мировую войну. Эта ошибка фигурирует не только в русском переводе книги, но и в оригинале на английском.

    В сегодняшнем Париже на одной оси с Триумфальной аркой и аркой Карусель находится гигантская арка в квартале Дефанс – Grande Arche или “Tabouret” («Табуретка») на парижском жаргоне. Но это в сторону, противоположную Милану.

    Я со своим другом Болотом Садыбакасовым (спасибо ему за помощь!) решил проверить гипотезу Хемингуэя – действительно ли миланская Семпионская арка находится на одной оси с двумя парижскими. Воспользовались компьютерной программой “Google–Earth”. Сначала в Париже нашли Триумфальную арку, затем восточнее ее – арку Карусель. Сориентировали две арки так, чтобы их центры лежали точно на горизонтальной оси монитора. Далее «двинулись» по горизонтальной оси вправо от Елисейских Полей, Тюильри и Лувра – на юго-восток, в сторону Италии. Чтобы не сместиться с оси, «двигались», удерживая нажатой клавишу со стрелкой – мышку не трогали. После перехода на «грубый» масштаб обнаружили, что ось проходит севернее Милана. Гипотеза Хемингуэя не подтверждалась…

    Результат проверили расчетом с помощью уравнений аналитической геометрии. Сначала, используя программу “Google–Earth”, определили точные координаты центров трех арок: Триумфальной (48°52′25,72′′ северной широты, 2°17′42,06′′ восточной долготы) и Карусель (48°51′42,15′′ сев. ш., 2°19′58,48′′ вост. д.) в Париже и Семпионской в Милане (45°28′32,49′′ сев. ш., 9°10′20,75′′ вост. д.). Затем по координатам парижских арок и долготе Семпионской арки рассчитали, на какой широте должен был бы находиться центр Семпионской арки, чтобы он лежал на общей с парижскими арками оси (вернее, на общей дуге – в сферической системе координат). Расчет показал: он должен был бы находиться на 3,4143 градуса севернее, или приблизительно на 380 километров севернее ее реального положения. Вывод подтвердился: гипотеза Хемингуэя неверна. Опыт применения космической картографии к любительскому хемингуэеведению оказался разрушительным…

    * * *

    Еще одна находка – она связана с тем, что французское слово “le dôme” имеет в русском языке значение не только «собор», но и «купол».
    В том же «Празднике…», в рассказе «В кафе “Купол” с Пасхиным», читаем: «…Исполненный в тот вечер сознания своей праведности, я прошел мимо всего набора завсегдатаев «Ротонды» и, презрев порок и стадный инстинкт, перешел на другую сторону бульвара, где было кафе «Купол». В «Куполе» тоже было полно, но там сидели люди, которые хорошо поработали…
    Я прошел через зал и подсел к Пасхину, с которым были две сестры – натурщицы. Пасхин помахал мне, когда я еще стоял на тротуаре улицы Деламбра, размышляя, зайти выпить или нет».


    ВОПРОС: мог ли художник Пасхин из кафе «Купол» увидеть Хемингуэя на тротуаре улицы Деламбра?

    ОТВЕТ: а) Не мог, если ошибочно считать, что художник Пасхин сидел в кафе “La Coupole”: ведь от кафе “La Coupole” до улицы Деламбра – довольно приличное расстояние. И вряд ли тротуар улицы Деламбра мог просматриваться с того места на бульваре Монпарнас, где находится кафе “La Coupole”;

    б) Мог, если правильно считать, что художник Пасхин сидел в кафе “Le Dôme”, которое находится именно на пересечении улицы Деламбра и бульвара Монпарнас, и в этом случае он, конечно, мог заметить Хемингуэя на тротуаре.

    Оба слова – “la coupole” и “le dôme” – с французского языка на русский могут быть переведены как «купол», это и ввело путаницу. Рассказ, названный в оригинале “With Pascin at the Dôme”, переведен как «В кафе “Купол” с Пасхиным», а следовало бы просто перевести его как «В кафе “Дом” с Пасхиным». Налицо неряшливость переводчиков, путающая русскоязычных туристов, бродящих сегодня по хемингуэевским местам Парижа.

    Оба кафе, “La Coupole” и “Le Dôme”, находятся на бульваре Монпарнас (102, Boulevard du Montparnasse и 108, Boulevard du Montparnasse, соответственно; расстояние между ними – где-то в сотню метров) – на стороне, противоположной той, где расположено кафе «Ротонда». Не зная карты этой части Парижа и не имея оригинала на английском языке, читателю трудно разобраться, о каком из этих двух парижских богемных кафе идет речь в рассказе.

    Упоминаемые здесь три монпарнасских кафе – исторические: в них в 10-20-ые годы ушедшего века зарождалось новое искусство, avant-gardisme. В них любили собираться художники, поэты и писатели: Пикассо и Модильяни, Шагал и Фужита, Сутин и Пасхин, Хемингуэй и Эренбург. Здесь сиживали и такие персонажи советской истории, как Ленин и Троцкий, и даже Борис Савинков, Махно и Петлюра. Эти кафе и их обитатели упоминаются и у Ильи Эренбурга в его мемуарах.

    Трудно понять, почему три (!) переводчика (М. Брук, Л. Петров и Ф. Розенталь) в общем-то небольшой книги Хемингуэя допустили такую ошибку. Может, потому, что они много сил и внимания отдали, чтобы исказить смысл и содержание другого рассказа, “A Matter of Measurements”? Сравнение оригинала и перевода показывает, что переводчики и/или редактор (И. Грачев) опустили некоторые абзацы и даже изменили название рассказа. Его следовало бы перевести не как «Проблема телосложения», а, например, как «Вопрос, как мерить». Телосложение Фицджеральда тут не причем!

    Если в этот рассказ после фразы «Мы пошли в Лувр, и он посмотрел на статуи, но все еще сомневался» вставить недостающий в русском переводе абзац (всего-то четыре строки), то станет ясно, что Хемингуэй был у Фицджеральда как бы сексопатологом.

    Вот этот опущенный абзац: “It is not basically a question of the size in repose,” I said. “It is the size that it becomes. It is also a question of angle.” I explained to him about using a pillow and a few other things that might be useful for him to know”.

    Перевести его можно так: «Вопрос не в том, какого он размера в невозбужденном состоянии», – сказал я. «Главное – это размер, каким он становится. Также важен угол». Я объяснил ему, что нужно пользоваться подушечкой, и некоторые другие вещи, которые ему было бы полезно знать».

    Далее – по опубликованному тексту:
    — Одна девушка, – сказал он, – была очень мила со мной. Но после того, что сказала Зельда… и т.д.

    В тексте этого рассказа и до приведенного абзаца есть недомолвки и неточности – видимо, переводчики хотели замазать щекотливую тему. Им пришлось попотеть, чтобы все свести к проблеме конституции Фицджеральда, тогда как он был озабочен размером только пениса…

    * * *

    Между прочим, один из переводчиков, Михаил Брук, был человеком не простым: сегодня выясняется, что он был не только специальным корреспондентом Агентства Печати «Новости» (АПН), но и посредником между известным американским бизнесменом, главой концерна "Оксидентал", Армандом Хаммером (который еще с Лениным заключал коммерческие сделки), и Советским правительством. Поэтому ему приходилось общаться и с Косыгиным, Брежневым, Горбачевым, Киссинджером... Был он знаком и с последней женой Хемингуэя Мэри. Помогал Михаил Брук и Джорджу Соросу, когда тот организовывал свой Фонд в России.

    В 1996 году в США вышла книга: E.J. Epstein. “Dossier: The Secret History of Armand Hammer”. New York, Random House. Как пишет в ней Эпстайн, «Хаммер с самого начала их знакомства понимал, что Брук – офицер советской разведки»… «Когда один из высших руководителей "Оксидентала" поинтересовался деловым опытом Брука, Хаммер беспечно бросил: "Майк из КГБ, – и объяснил: – Без КГБ мы не можем заниматься бизнесом в России, и поэтому лучше иметь сотрудника КГБ»… В Штатах считали, что АПН является «крышей» советской разведки, а все ее корреспонденты – секретные агенты КГБ.

    Михаил Ильич Брук умер 11 августа 2002 года на 73-ем году жизни, похоронен в Юрмале (Латвия). Был ли он связан с советскими спецслужбами, сказать мне трудно, но не являются ли путаница с названиями кафе и географические опечатки в книге следами той цензурной традиции, когда в СССР намеренно искажались даже масштабы географических карт? В «Празднике…», в рассказе «Обманная весна», газета “La Gazette de Lausanne” «переведена» как «Газет де Люцерн». Если знать, что Лозанна – франкоговорящий город Швейцарии, а Люцерн – немецкоговорящий, то этот нонсенс бросается в глаза (французская газета в немецкоговорящем городе?.. Маловероятно…). И действительно: «Газетт де Лозанн» – старая ежедневная газета на французском языке, основанная еще в 1798 году, а «Газет де Люцерн» не существовало вовсе. Есть и другие, более мелкие географические искажения…

    Сам Хемингуэй, оказывается, тоже допускал ошибки. Не только в географии, но и в биологии: в повести «Старик и море» Хем говорит о костях акул, но у акул и череп, и позвоночник, и ребра – все из хрящей. Правда, акулу он видел глазами простого рыбака Сантьяго, а не ихтиолога, так что простительно.

    Хемингуэй мог допустить и историческую ошибку. Американский журналист и биограф Хемингуэя Арон Хотчнер (Aaron Edward Hotchner) вспоминал, что Хем под винными парами мог бахвалиться, что спал с самой танцовщицей-шпионкой Матой Хари. Вот враль! Мата Хари была расстреляна за шпионаж 17 октября 1917 года, а Хемингуэй впервые появился в Европе лишь в июле 1918 года. Что взять с Нобелевского лауреата, который «университетов не кончал»!

    * * *

    Анализ показывает, что некоторые «недомолвки» в книгу мог внести и сам Хемингуэй, а может, его последняя жена Мэри – после гибели Эрнеста.

    Из рассказа «На выучке у голода» узнаем, что у Хэдли на Лионском вокзале Парижа украли чемодан со всеми рукописями Хемингуэя: «… все написанное мною было украдено у Хэдли на Лионском вокзале вместе с чемоданом, в котором она везла все мои рукописи … Она уложила в папки оригиналы и машинописные экземпляры со всеми копиями». Шок от потери был сильным: «Это было скверное время, я был убежден, что никогда больше не смогу писать…»… «Я не мог поверить, что она захватила и вторые экземпляры…».

    Читатель вместе с Хемингуэем сожалеет о пропаже на Лионском вокзале, переживает, печалится… А история эта, оказывается, закончилась вполне благополучно – все те рукописи вернулись к Хему! Более того, сама книга «Праздник, который всегда с тобой» родилась из возвращенных рукописей! Но Хемингуэй утаил от читателя счастливый конец, не сказал об этом в книге. Почему?

    О том, что в парижском отеле «Ритц» в ноябре 1956 года нашлись какие-то чемоданы Хемингуэя, набитые его бумагами, писал Борис Грибанов (Б.Т. Грибанов. «Эрнест Хемингуэй». М., «Молодая гвардия», 1971). И о том, что эта находка сподвигла Хема сесть за воспоминания о своей парижской молодости, можно прочитать у него же. Хемингуэй трудился над воспоминаниями осень 1957 и весну 1958 года. Получился «Праздник…», в котором не упоминается находка в «Ритце». И в книге Б. Грибанова ничего нет о том, что найденные в «Ритце» чемоданы и есть те, что украли у Хэдли на Лионском вокзале. Даже прочитав обе книги, сегодняшний читатель не заметит подвоха. Он откроется, если прочитать третью книгу – Юрия Папорова (Ю.Н. Папоров. «Хемингуэй на Кубе», М., «Советский писатель», 1982). Это дотошное журналистское расследование на 576 страницах. Автор провел на Кубе пять лет, где расспрашивал тех, кто жил рядом с Хемингуэем в его доме и обслуживал его – секретаря-фотографа, врача, повара, шофера, садовника, прачку, тех, кто охранял виллу, кормил многочисленных кошек Хемингуэя, был капитаном на катере «Пилар», рыбаков и барменов.

    Ю. Папоров описывает беседу с врачом Хемингуэя, Хосе Луисом Эррерой, и секретарем-фотографом писателя, Роберто Эррерой. По словам врача, Хемингуэй очень радовался находке в отеле «Ритц». Он признал в найденных бумагах те свои рукописи, которые Хэдли везла ему и не довезла. Секретарь же рассказывает, что помогал дону Эрнесто разбирать рукописи. Хемингуэй брал старые листы, редактировал, а затем перепечатывал. Получилась книга “A Moveable Feast”.

    Почему же писатель в рассказе «На выучке у голода» говорит о пропаже на Лионском вокзале, но ничего не говорит о находке украденных рукописей? Секретарь ответил: «Так было надо! Чтоб ни у кого не появилось сомнения, что книга новая, что она недавно написана. В противном случае издатели и читатели отнеслись бы к ней с меньшим интересом. Это психологический момент». «Похоже ли это на Хемингуэя, Роберто?» – спросил Папоров. Роберто развел руками: «В те годы он уже очень прислушивался к мнению мисс Мэри…».

    В книге Папорова есть выдержки из воспоминаний Мэри Хемингуэй, опубликованных в 1964 году, где Мэри говорит о находке в отеле «Ритц»: «Эрнест не видел эти вещи с 1927 года, когда он упаковал их в баулы и оставил в отеле перед отъездом в Ки-Уэст».

    То есть, по словам Мэри, это не те вещи, которые украли у Хэдли в 1922-ом, а те, что были забыты в 1927 году, и которые ехали не в Лозанну, а в Ки-Уэст, во Флориду. Вот где собака зарыта! Нужна была версия: «Хэдли потеряла рукописи, но те документы так и не нашлись; найденные же в «Ритце» рукописи относятся к более позднему времени» – вот основная мысль заявления Мэри. Для чего?

    Дело в том, что в «Празднике…» большая часть книги – рассказы о том, что предшествовало апрелю 1922 года. Последующие же события – Скотт Фицджеральд и упоминание первого варианта «И восходит солнце» дописаны потом. Но нужно было создать впечатление, что все рассказы написаны вновь, что истории вспомнены, а не использованы старые рассказы, то есть, что «Праздник…» – книга новая. Тогда ее можно выгоднее продать! Поэтому в старые записки – в новую книгу – и вставлен эпизод с кражей всех рукописей, причем, с оговоркой, что украдены были и копии (если б копии остались, ими же можно было бы воспользоваться!). Чтобы ни у кого, кто узнал о находке в «Ритце», не возникло мысли, что книга написана по старым материалам. Поэтому-то в книге и не описан эпизод с находкой в «Ритце». И что важнее – не сказано, что рукописи вернулись!

    Кто знает, может быть, Мэри в своем интервью указала, что Хем не видел эти вещи с 1927 года и потому, что 1927 – это год, когда Хемингуэй развелся с Хэдли, и легче создать впечатление, что Хем собрал шмотки, переехал в отель, а потом и забыл их там.

    В своих воспоминаниях Серго Микоян упоминает фразу, услышанную от Мэри в Нью-Йорке в 1964 году, что она в «Праздник…» «внесла небольшие редакционные поправки, которые, я знаю, Эрнест хотел бы, чтобы были сделаны». Любопытно было бы узнать, какие же это были поправки… Может, те, что здесь обсуждаются?

    Кстати, недавно в США вышло новое издание книги “A Moveable Feast”, которое называется «восстановленным изданием» ("the restored edition"), и на этот раз книга отредактирована Шоном Хемингуэем (Sean Hemingway), внуком Эрнеста Хемингуэя и Полин Пфейффер, второй жены писателя. Внук не согласен с редакцией, сделанной в 1964 году Мэри Хемингуэй, и внес поправки, изображающие его бабушку в более сочувственном свете. Внук говорит, что, поступая так, он чувствует, что восстанавливает мемуары ближе к варианту, который хотел иметь дед. Его поддержал и дядя, Патрик Хемингуэй, сын Эрнеста и Полин.

    Эрнест Хемингуэй писал о потерянных в 1922 году парижских рукописях в четырех произведениях: “A Moveable Feast”, “Islands in the Stream”, “The Garden of Eden” и “True at First Light”. Специалисты-медики по теории психологических травм видят в этих повторениях материал для своих исследований. Очевидно, травма была чрезвычайно серьезная.

    * * *

    Согласно Юрию Папорову, знаток творчества Хемингуэя А. Старцев утверждал, что «по изяществу и прозрачности письма многие страницы «Праздника…» принадлежат к лучшим образцам прозы Хемингуэя … и отличаются по стилю от всего, что было создано писателем за последние двадцать лет его жизни». Это, очевидно, свидетельство в пользу того, что «Праздник…» – это старые парижские записки Хемингуэя, а не «новая книга».

    В связи с эти наблюдением, можно предположить, что уже упомянутый рассказ «Обманная весна» – один из обнаруженных в «Ритце» и один из первых примеров использования Хемингуэем изобретенного им литературного приема – «принципа айсберга» – когда писатель опускал «все, что хорошо знаешь».

    В рассказе Эрнест и Хэдли, пройдя вечером по саду Тюильри и под Аркой Карусель, наблюдают с моста Карусель панораму Парижа и с теплотой вспоминают Чинка, их прогулки втроем по высокогорным лугам и через перевал Сен-Бернар в Италию, глицинию и цветущие каштаны, вечерние литературные споры в шале, ловлю форели... Хэдли вспоминает то, что ей особенно дорого: «Мы все трое спорили обо всем на свете… Когда вы с Чинком говорили, я не оставалась в стороне. Не то что у мисс Стайн, где я всего лишь жена».

    То ли воспоминания об аппетитной голубой форели, которую умеют готовить лишь хозяйки горных шале, то ли длительная прогулка вызвали у Эрнеста острое ощущение голода, и они с Хэдли пошли ужинать в ресторан «У Мишо».

    Поужинав у Мишо, Хемингуэй обнаружил, что «то, что мы чувствовали там, на мосту», «чувство, которое на мосту мы приняли за голод, не исчезло и жило в нас»… И не давало уснуть Эрнесту. Отчего он мучался? Что за думу думал? И что это было за чувство? Объяснения писатель опустил, следуя своему принципу «айсберга», и читатель должен догадываться сам.

    Когда, как Хем, подолгу работаешь в кафе «на одном café-crème», гастрит легко зарабатывается. В стрессовых ситуациях он о себе напомнит, и боль принимаешь за голод. Возможно, стресс, «чувство», возникшее на мосту и позже не дававшее уснуть Хемингуэю, было вызвано тяжелыми раздумьями о будущем. (Хэдли на мосту сказала, что они «везучие», Эрнест же отвечает ей на это уже у ресторана, сознавая, что говорит и думает невпопад – его голова занята не только мыслями о Чинке, но еще чем-то).

    Можно предположить, что описанное в рассказе относится к весне 1923 года. Тогда легко декодировать название рассказа – «Обманная весна» (“False Spring”). Эта весна обманула надежды Хемингуэя на успешное развитие его литературного дебюта. В январе 1923 года журнал «Поэтри» опубликовал шесть стихотворений, в марте журнал «Литл ревью» печатает шесть его прозаических миниатюр, в июле в Париже, в издательстве Р. Мак-Элмона должна выйти первая книга – «Три рассказа и десять стихотворений». Эрнест радовался, что можно хоть какое-то время не писать для газеты, а заниматься собственным творчеством… И в этот успешный дебют вмешались заботы семейные. Нужно было покидать Париж, увозить Хэдли рожать в Торонто, чтобы ребенок получил канадское или американское гражданство.

    Известно, что сюжеты рассказов Хемингуэя переплелись с фактами его биографии. Следы тяжелых раздумий Хемингуэя той обманной весной 1923 года, угадываются в рассказе «Кросс по снегу». В нем, очевидно, Ник – это Эрнест, Джордж – Чинк, а Эллен – Хэдли. Курсивом я выделил то, что говорит «о чувствах» Хемингуэя в то время:
    «— Что, Эллен ждет ребенка? – спросил Джордж…
    — Да.
    — Скоро?
    — В конце лета.
    — Ты рад?
    — Да. Теперь рад.
    — Вы вернетесь в Штаты?
    — Очевидно.
    — Тебе хочется?
    Нет.
    — А Эллен?
    Тоже нет.

    — А что, Ник, если нам с тобой никогда больше не придется вместе ходить на лыжах? – сказал Джордж.
    — Этого быть не может, – сказал Ник. – Тогда не стоит жить на свете.

    Они открыли дверь и вышли… Обратный путь еще можно проделать вместе

    Очевидно, Эрнест видел в трех арках, якобы соединенных одной осью, символ их тройственного дружеского союза: Эрнеста, Хэдли и Чинка.

    * * *

    Сегодня Интернет и знание языков позволяют прояснить многое из того, что было непонятным в годы, когда вышла книга Хемингуэя в СССР. Из Сети можно больше узнать о лицах, фигурирующих в «Празднике…», восстановить пейзаж Монпарнаса, прочитать о друзьях Хема, о которых он не очень-то распространяется в книге. Вот, например, кто такой Чинк? Впервые появившись в рассказе Хемингуэя «Много форели в Ронском канале» (1922 г.), он всплывает потом и в «Празднике…» (в рассказе «Обманная весна»), и в «Зеленых холмах Африки», и в «Лев мисс Мэри».

    «Чинк» – это британский офицер, ирландец по национальности, Эрик Эдвард Дорман-Смит (Eric Edward Dorman-Smith, 1895-1969). Хемингуэй познакомился с ним 3 ноября 1918 г., в день перемирия между Италией и Австрией. Они подружились, и Эрнест впитывал фронтовые рассказы Дорман-Смита, стараясь сохранить в памяти характерный жаргон британского офицера. Долгое время Чинк был другом Эрнеста и Хэдли Хемингуэй. Он проводил вместе с ними отпуска, а когда удавалось, и рождественские каникулы – в Альпах.

    Военная биография Чинка любопытна и заслуживает того, чтобы ее изложить последовательно. Эрик Эдвард Дорман-Смит родился в Ирландии в 1895 году. Вступил в армию, став курсантом Королевского военного колледжа в Сандхерсте. Окончил его в начале 1914 года в чине лейтенанта стрелкового батальона. Прослужил всю Первую мировую войну, был трижды ранен, награжден Военным крестом, к концу войны достиг чина майора.

    После Первой мировой войны Дорман-Смит служил в Ирландии, в тот период, когда Британская армия участвовала в политических волнениях, связанных с проблемой независимости Ирландии. Выражал точку зрения, что профессиональный военный должен быть отстраненным от политики даже если она касается его собственной страны. Дорман-Смит был неортодоксальным командиром, обладал полемичным, острым умом, в Британской армии он считался одним из первых интеллектуалов.

    Когда началась Вторая мировая война, Дорман-Смит был бригадным генералом и заместителем начальника ГенШтаба в Индии, а в 1940 году назначен комендантом Ближне-Восточного Штабного колледжа в Хайфе. В декабре 1940 года стал бесценным советником по тактике у генерал-лейтенанта Ричарда О`Коннора в Западных Силах в африканской пустыне и обеспечил сенсационный разгром итальянцев при Беда Фомм.

    Командующий на Среднем Востоке генерал Клод Окинлек оценил аналитические способности Дорман-Смита в подготовке операций Восьмой армии, и в апреле 1941 года назначил его ответственным за оперативное командование. В мае 1942 года Дорман-Смит стал заместителем начальника ГенШтаба, а в июне, уже в чине генерал-майора, и начальником ГенШтаба.

    Во время первой битвы при Эль-Аламейне в 1942 году, которая остановила продвижение войск Оси, немцев и итальянцев, Дорман-Смит отвечал за планирование стратегии мобильной обороны. Тогда он написал исследование, в котором дал обзор тактической ситуации и рекомендуемого периода подготовки к бою в условиях пустыни. Потом оно было принято преемником Окинлека, генерал-лейтенантом Бернардом Монтгомери, в качестве основы его операций при Алам-Хальфе и во время второй битвы при Эль-Аламейне.

    В августе 1942 года премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль снял Окинлека и Дорман-Смита с их постов – он считал, что они действуют нерешительно против Африканского корпуса Роммеля. (Великая спорность этого решения всплыла после войны. Тогда Дорман-Смит заставил издателя мемуаров Монтгомери внести в них строки, признающие заслуги Окинлека. Дорман-Смит также возбудил дело против Черчилля за клевету, вынудив его опубликовать в своих мемуарах признание невиновности Дорман-Смита за поражение британцев при Газале и Тобруке и снять с него ответственность за них).

    Дорман-Смит всегда был задиристым, и это создавало ему врагов. Пониженный до чина полковника, он принял командование пехотной бригадой и закончил войну в Италии, где участвовал во взятии Рима. Хотя Дорман-Смит командовал без ошибок, он вскоре был снят со своего поста без объяснения причин, и в ноябре 1944 года был вынужден выйти в отставку, разочарованный и глубоко огорченный.

    Дорман-Смит удалился в фамильное поместье в Белламонт Форест, где в 1949 году взял себе имя О`Гован, ирландскую версию английской фамилии Smith. Начал новую карьеру адвоката, стал помещиком, а также военным советником Ирландской республиканской армии (ИРА) (!). Умер в Ирландии в мае 1969 года. Никто из представителей правительства Великобритании на его похороны не пришел.

    Британские генералы признают сегодня, что во время недавних операций НАТО в Ираке они использовали опыт Дорман-Смита 1940-ых годов в планировании операций бронетанковых войск в пустыне.

    Чинк был крестным отцом первого сына Хемингуэя, Джона, 16 марта 1924 года (крестными матерями были Гертруда Стайн и Алиса Токлас). Когда Джон вырос и отправлялся в Европу на войну, уже Вторую мировую, между Джоном и отцом состоялся разговор. Он касался страха смерти на войне. Хемингуэй: «Я рассказал ему о том, что, когда меня впервые ранили в 1918 году, я очень боялся внезапно умереть – боялся до такой степени, что не мог спать без ночника, – но я рассказал ему также о своем храбром друге по имени Чинк Смит, который однажды прочел цитату из Шекспира, она очень понравилась мне, и я попросил его записать ее для меня. Это строки из второй части «Генриха Четвертого», я выучил их наизусть, и с тех пор они всегда со мной. «Ей-богу, мне все нипочем; смерти не миновать. Ни в жизнь не стану труса праздновать. Суждено умереть – ладно, не суждено – еще лучше. Всякий должен служить своему государю, и что бы там ни было, а уж тот, кто помрет в этом году, застрахован от смерти на будущий»…»

    В «Празднике…», в рассказе «Обманная весна», есть строки: «Люди всегда ограничивали счастье – за исключением немногих, которые несли ту же радость, что и сама весна». Чинк нес такую радость и Эрнесту, и Хэдли. Когда Хэдли потеряла чемодан со всеми рукописями Хемингуэя, это был настоящий удар для него, но «…Чинк научил меня никогда не говорить о потерях».

    М-да… Настолько «никогда», что Хем о потерянных рукописях писал в четырех своих произведениях, а вот об их счастливом возвращении – ни разу...

    * * *

    Наверное, многие задавали себе вопрос: а почему эту небольшую книжку рассказов о Париже 1920-ых годов называют романом? В этом опять заслуга переводчиков.

    Во Введении к первому изданию книги Хемингуэя написано: «Если читатель пожелает, он может считать эту книгу романом. Но ведь и вымысел может пролить какой-то свет на то, о чем пишут как о реальных фактах».

    «Если читатель пожелает…».

    В Интернетовской версии книги эти строки переведены уже по-другому: «Если читатель пожелает, он может считать эту книгу беллетристикой. Но ведь и беллетристическое произведение может пролить какой-то свет на то, о чем пишут, как о реальных фактах».

    В оригинале же книги на английском языке во Введении читаем: “If the reader prefers, this book may be regarded as fiction. But there is always the chance that such a book of fiction may throw some light on what has been written as fact”.

    В оригинале: “fiction”! Это ведь не обязательно «роман», «беллетристика», но и «вымысел»!

    Во второй фразе Введения в издании 1966 г. это слово и перевели как «вымысел». Но в первой-то фразе – как «роман», и это сбивало с толка!

    Хемингуэй как бы подстраховывался – можете считать вымыслом, если найдете какие-то неточности. А может, как бы извинялся, если кого-то изобразил в невыгодном свете? По Юрию Тынянову, «литература начинается там, где заканчивается факт». Этот подход, очевидно, близок и Хемингуэю, что и нашло отражение в его фразе про «вымысел» – разумеется, художественный.

    В том же Введении писатель пишет: «По причинам, вполне убедительным для автора, многие места, люди, наблюдения и впечатления не вошли в эту книгу». Возможно, Хемингуэй и в «Празднике…» опустил много интересного о художественной жизни Парижа тех лет, следуя своей теории, что «можно опускать что угодно – при условии, если знаешь, что опускаешь»…

    А может, это Мэри «беллетризовала», подкорректировала книгу? «Праздник…» ведь вышел уже после смерти Хема… Сегодня выясняется, что так могло быть. Выше мы уже упоминали, что потомки Эрнеста Хемингуэя, недовольные редакцией Мэри, выпустили к юбилею отца и деда «восстановленную» версию книги “A Moveable Feast”.

    * * *
    Вот еще вопрос: где это видано, чтобы автор в качестве эпиграфа к книге брал свои же собственные слова? Можно предположить, что поскольку книга посмертная, эпиграф подобрала Мэри Хемингуэй – из какого-то письма мужа другу.

    В эпиграфе – ключевая фраза: «…где бы ты ни был потом, он до конца дней твоих останется с тобой, потому что Париж – это праздник, который всегда с тобой» (“... wherever you go for the rest of your life, it stays with you, for Paris is a moveable feast”).

    А вернее: «… где бы ты ни оказался в оставшейся жизни, он остается с тобой, так как Париж – это перемещающийся праздник». Тут, очевидно, Хемингуэй имел в виду христианские «перемещающиеся» праздники.

    Как известно, в христианском календаре праздники бывают как с фиксированными датами (например, Рождество), так и с меняющимися каждый год датами – это перемещающиеся праздники (Пасха и ряд других, отстоящих от нее на определенные дни – до Пасхи и после нее). Вот эти-то события с перемещающимися датами и называются по-английски “the movable feasts”. Среди них есть как постные праздники, так и праздники-пиршества. И эта общность названия перемещающегося поста и праздника-пира придает метафорический смысл названию книги. Ведь во всей книге Хемингуэя “A Moveable Feast” – две главных темы: голод («пост») и страстное желание творить («пиршество» духа!). И когда Хемингуэй пишет про «чувство, которое … мы приняли за голод…», это ведь он о голоде по творчеству, о жажде писать. Творчество в условиях голода и холода – вот о чем в каждом рассказе Хемингуэя. Эта книга – не только о праздничной жизни в Городе Света, но и о прозе парижских буден.

    Но, оказывается, в названии книги “A Moveable Feast” еще больше смысла! Биографы Хемингуэя отмечали, что орфография у Папы была ужасной. Немногие люди заметили, что название книги “A Moveable Feast” должно было быть написано как “A Movable Feast” – чтобы имелся в виду именно перемещающийся праздник. Оказалось, это биограф Хемингуэя Арон Хотчнер предложил Мэри сохранить орфографию Эрнеста в названии книги. Он убедил ее, что “moveable” более уместно, чем “movable”! Одна дополнительная буква “e” вносила дополнительный смысл. Дело в том, что по-английски “moveable” – «способный глубоко взволновать, тронуть» (тогда, как “movable” – просто «перемещаемый», «перемещающийся»). Следовательно, Париж – это не только «перемещающийся праздник», который всегда с тобой, но и глубоко волнующий!

    19 июля 2009 года известный журналист Генрих Боровик, встречавшийся с Хемингуэем и даже ловивший с ним рыбу, рассказал на радиостанции «Эхо Москвы», что это с его «подачи» появилось название книги «Праздник, который всегда с тобой». «Правда, – сказал Г. Боровик, – я предложил своему другу, переводчику Мише Бруку, несколько иное название – «Праздник, который носишь с собой», но Миша и его коллеги-переводчики потом изменили его на то, под которым книга известна сегодня».

    «Праздник…» – это книга и об ответственности художника за свой талант и о бережном отношении к нему, хотя таких слов и нет в книге Хемингуэя (он предпочитает это называть дисциплиной). …«…Нужно…сохранить ясность мысли до утра, когда я снова возьмусь за работу»… «Я старался придерживаться этого всегда… и это очень дисциплинировало».

    Но еще «Праздник, который всегда с тобой» – это книга о непрошедшей любви к Хэдли. Ее Хемингуэй вспоминал всю жизнь и казнился, что предал. И воспоминания эти были всегда с Эрнестом…

    Юрий Папоров записал воспоминания врача Хосе Луиса Эрреры. Однажды Хемингуэй усадил врача «и с возбуждением и мольбой в глазах попросил послушать». Хосе Луис указал Ю.Папорову эти места в книге, которые взволнованный дон Эрнесто зачитал врачу (Папоров цитирует их по русскому изданию «Праздника…»).

    «Эрнесто прочел: “Но мы выиграли большие деньги, большие деньги для нас, и теперь у нас была весна и еще деньги. И я подумал, что ничего другого нам не нужно”… “Мы с Хэдли увлекались лыжами… у нее были очень красивые, удивительно сильные ноги, и она прекрасно владела лыжами…”... “Когда поезд замедлил ход у штабеля бревен на станции и я снова увидел свою жену у самых путей, я подумал, что лучше умру, чем буду любить кого-то другого, кроме нее”... “Я любил только ее и никого больше…”.

    «Эрнесто показал мне, – вспоминал врач Эррера, – еще куски, связанные с Хэдли, но в изданной книге я их не нашел.» (Опять приходит в голову: «Наверное, это Мэри так подкорректировала книгу?»).

    Врач отмечает далее: «Тогда мне показалось, что все это – он дописал к привезенному из Парижа материалу». То есть дописал осознанно то, что пронес через годы, – к старой парижской рукописи.

    Ю.Папоров спросил Эрреру: «А не кажется ли тебе, Хосе Луис, что любовь Хемингуэя к Хэдли… – эта его любовь была самой глубокой, единственной любовью, к которой все остальное он уже примерял, ничего подобного не находил и никому в этом не признавался?». Тот ответил: «Похоже. Помню, когда он закончил читать, я высморкался. Эрнесто был до слез мне благодарен! … Он принял это за мою чувствительность. Прочел еще раз: «… Я подумал, что лучше умру, чем буду любить кого-то другого, кроме нее» – и сказал: «Да, так оно быть должно! Но в нашем мире – уже невозможно!».

    Код для вставки анонса в Ваш блог

    Точка Зрения - Lito.Ru
    Камиль Молдосанов
    : ОПЫТ ДИЛЕТАНТСКОГО ХЕМИНГУЭЕВЕДЕНИЯ. Историко-биографический обзор.
    Весьма интересный текст, посвящённый известному хемингуэевскому произведению, изданному посмертно и переведённому на русский язык под не очень удачным названием "Праздник, который всегда с тобой".
    20.03.12
    <table border=0 cellpadding=3 width=300><tr><td width=100 valign=top></td><td valign=top><b><big><font color=red>Точка Зрения</font> - Lito.Ru</big><br><a href=http://www.lito1.ru/avtor/karagoz>Камиль Молдосанов</a></b>: <a href=http://www.lito1.ru/text/75725>ОПЫТ ДИЛЕТАНТСКОГО ХЕМИНГУЭЕВЕДЕНИЯ</a>. Историко-биографический обзор.<br> <font color=gray>Весьма интересный текст, посвящённый известному хемингуэевскому произведению, изданному посмертно и переведённому на русский язык под не очень удачным названием "Праздник, который всегда с тобой".<br><small>20.03.12</small></font></td></tr></table>


    А здесь можно оставить свои впечатления о произведении
    «Камиль Молдосанов: ОПЫТ ДИЛЕТАНТСКОГО ХЕМИНГУЭЕВЕДЕНИЯ»:

    растянуть окно комментария

    ЛОГИН
    ПАРОЛЬ
    Авторизоваться!







    СООБЩИТЬ О ТЕХНИЧЕСКИХ ПРОБЛЕМАХ


    Регистрация

    Восстановление пароля

    Поиск по сайту




    Журнал основан
    10 октября 2000 года.
    Главный редактор -
    Елена Мокрушина.

    © Идея и разработка:
    Алексей Караковский &
    студия "WEB-техника".

    © Программирование:
    Алексей Караковский,
    Виталий Николенко,
    Артём Мочалов "ТоМ".

    © Графика:
    Мария Епифанова, 2009.

    © Логотип:
    Алексей Караковский &
    Томоо Каваи, 2000.





    hp"); ?>