О проекте | Правила | Help | Редакция | Авторы | Тексты


сделать стартовой | в закладки





Статьи **



Анатолий Агарков: Два атамана.

Гражданская война - величайшая трагедия в истории любого народа. Она, как и любая другая война, несет с собой горе, но кроме этого - она
нарушает целостность общества, она размалывает его, разрушает традиции, разбивает семьи.
Об этом написано уже много. И много еще будет написано.

Рассказ «Два атамана» - попытка автора рассказать нам еще раз о гражданской войне и том, что она несет любому народу.
Получилось ли добавить к уже известному что-то новое? Мне не показалось.

Между тем, рассказ написан добротно, и читать его интересно.
Временами автор, на мой взгляд, грешит чрезмерно прямолинейными характеристиками героев и излишней сентиментальностью, таким образом чересчур навязчиво предлагая читателю свое мнение, свою оценку героев.

Но последняя фраза искупает все.
«Путь до Троицка неблизкий» - не просто констатация факта.
В ней – отношение не только автора, но каждого из героев к происходящему.
В ней – сомнения в оценке своего места в жизни и своего права на суд.
В ней - в некотором смысле фатализм.
Слова эти делают финал совершенно непредсказуемым, а потому очень жизненным.


Редактор литературного журнала «Точка Зрения», 
Ева Наду

Анатолий Агарков

Два атамана

Летом 1919 года прокатился фронт по Южному Уралу и затих вдали. Возвращались домой уцелевшие под свинцовыми дождями мужики. Вернулся в Табыньшу Федька Агапов, ослабший, отощавший – кожа да кости, с горячим желанием вступить в Красную Армию. Но в тот же день, объевшись горячих и жирных щей с бараниной, почувствовал такую резь в животе, что едва добрался до кровати и объявил, мол,  пришёл его последний час. От корчей, вызванных рвотой, у него выступил пот. Он попросил укрыть его потеплей и оставить в покое. Мучения Федькины затянулись на две недели. Он настолько ослабел, что едва мог держаться на ногах, ходя по нужде. Худой, жёлтый, с распухшими, в болячках ногами, лежал он на родительской кровати, безучастно глядя на хлопотавших подле него. А когда начал поправляться, то не вспоминал уже о военной службе. Встав на ноги, не спросясь матери, женился вскоре на Фенечке Кутеповой, спасая девку с округлившимся уже животом от позора. Стал он молчалив и задумчив, будто не только повзрослел разом, а и постарел даже.
   От далёких берегов Амура вернулись в станицу Соколовскую красные казаки со своим лихим командиром Константином Богатырёвым. Ни единой царапины кроме рубца на плече от братовой шашки не получил он в жарких боях, а лишь орден на грудь из рук самого Блюхера. Соратники всячески хвалили его: «При желании большим командиром мог бы стать». А станичные старики качали головами: «Так что ж к коровьему хвосту вернулся?» На что Константин отвечал: «Кусок хлеба для простого человека так же вкусен, а может быть, вкуснее, чем для генерала».
   Семён Лагутин не ушёл на восток с белыми частями. Словно затравленный волк, отбившийся от стаи, рыскал он лесными тропами, зло покусывая Советскую власть в деревнях и станицах, но уже не встречал прежней поддержки даже среди казаков. Особенно тяжело пережили первую мирную зиму. Голод, постоянный страх засады гоняли отряд, таявший будто снежный ком, по глухим хуторам, кордонам и заимкам. К лету осталось у Лагутина едва ли с десяток человек, все вроде него – отпетые и бездомные. Понял Семён, что пришёл срок его вольности, а может и самой жизни. На лесной заимке у одного богатого казака впал он в запой и никак не мог остановиться уже которую неделю. Соратники, боясь доноса и ЧОНовской облавы, мрачнели день ото дня.
   Посыльной станичного Совета прибежал в дом Богатырёвых в предсумеречный час.
   - Да не егози ты, - ворчал Константин, натягивая сапоги, - Толком обскажи, что стряслось.
Прибежавший, тяжело дыша, пил из ковша, поданного Натальей, и зубы его стучали о металл.
   - Игнат Иваныч прислал, - давился он глотками и торопился рассказать, - скажи, говорил, бандиты понаехали… Сам Лагутин с ними.. Во дела!
   - Лагутин, говоришь? – Константин повёл широкими плечами и усмехнулся, поймав тревожный взгляд Натальи. – Ну, пойдём,  глянем.
   - Ты бы это, пистоль взял или покликал кого, Алексеич.
   - Трусоват ты, братец, как и твой начальник.
   У станичного Совета подле оседланных коней стояли четверо казаков, за плечами у них были винтовки, на боку – шашки. Константин приостановился, оглядывая незнакомцев, хмыкнул, качнув головой, и шагнул на крыльцо. Председатель станичного Совета Игнат Предыбайлов метался от окна к окну, выглядывая Богатырёва. Усмотрев, сел за стол и попытался придать лицу начальствующее выражение, но тут же забыл о нём, едва Константин переступил порог, зачастил, волнуясь:
   - Что же ты один? Хлопцев бы своих покликал. И без нагана. Бандиты пожаловали, а уполномоченный где-то запропастился. Что делать – ума не приложу.
Константин сел на стул, положив могучую руку на край стола:
   - Ну, рассказывай.
   - Лагутина привезли спеленатого, - выпалил Предыбайлов, отерая цветастым платком вспотевшую лысину. – Амнистию просят.
   - Так напиши.
   - Думаешь? – Игнат подозрительно покосился на Богатырёва, - А меня потом не того,.. за одно место?
   - А если они тебя сейчас того, - издевался Константин над безнадёжным трусом.
   - Вот сволочи! Ведь могут, а, Лексеич?
   - Напиши им бумагу, какую просят, да винтовки отбери – ни к чему они в мирной жизни.
   - Амнистию я им напишу и печать поставлю, а винтовки ты бы сам. А, Лексеич?
   - Пиши, - Богатырёв махнул рукой и вышел из Совета.
Казаки, хмуро курившие у своих коней, разом побросали окурки, подтянулись, бряцая оружием и амуницией. Они уже догадались, что в Совет пожаловал очень важный человек, может быть, сам Богатырёв. Константин сошёл с крыльца, топнул ногой, указывая место:
   - А ну, клади сюда оружие.
Четыре винтовки, четыре шашки послушно легли в одну кучу. Константин кивнул посыльному, и тот засуетился, таская в Совет оружие охапками, как дрова. Богатырёв шагнул к казакам, раскрывая кисет:
   - Нагулялись, соколики?
   - До тошноты, отец родной…
Вместе с клубами дыма потекла неспешная беседа.
   Появился Предыбайлов. Руки его с листами бумаги заметно тряслись. Константин жестом остановил его:
   - Давай сюда.
Мельком взглянул:
   - Что ж ты фамилии-то не вписал?
   - Да нам вроде бы и ни к чему почёт лишний, - сказал один из казаков. – Хоть и враг он новой власти, а ведь командиром был, хлеб-соль делил… Лишь бы печать была.
   - Печать есть, - раздавая амнистии, сказал Богатырёв.
   Когда силуэты верховых растворились за околицей, Константин похлопал обмякшего Предыбайлова по плечу:
   - Ну, показывай своего зверя.
   Лагутин лежал на полу в подсобном помещении, скрученный верёвками по рукам и ногам.  На звук шагов он шевельнулся и, выматерившись, прохрипел:
   - Сволочи вы, а не казаки… Дайте ж до ветру сходить.
Константин присел на корточки, распутывая верёвки, и через минуту перед остолбеневшим Игнатом предстал разбойный атаман Семён Лагутин, с обрюзгшим от перепоев лицом, но по-прежнему сильный и опасный. Он растирал ладонями крепкие запястья, поводил широкими плечами, поглядывал на присутствующих с ненавистью и презрением. И вдруг сгорбился и засеменил неверными шажками на крыльцо, а с него к ближайшим кустам сирени.
   - Убежит, - ахнул Предыбайлов.
   - Куда? – пожал плечами Богатырёв и прошёл в кабинет. Игнат за ним, оглядываясь на входные двери и страшась отстать. Константин по-хозяйски расположился за столом председателя Совета. Тот примостился просителем на лавке.
   - Что ж ты хлопцев не покликал? Всё удалью своей кичишься. А ну как.. Вишь он какой.. И терять ему нечего.
   - Знаешь, Игнат, одни живут, играя со смертью, другие умирают, хватаясь за жизнь. Ты-то как, жить хочешь?
Предыбайлов хоть и был потомственным казаком, но с детства отличался хлипким телом и слабою душой, а в председатели попал по своей грамотности. Богатырёв его презирал.
   Вошёл Лагутин, сел на лавку напротив, пошарил по карманам и жестом попросил закурить. Константин бросил ему кисет.
   - Облегчился?
Семён кивнул головой и, пуская под нос клубы дыма, неожиданно тепло сказал:
   - В самый раз. Думал, обгажусь. Дело такое, что не отвертишься.
Константин понимающе кивнул головой и взглянул на белого, как мел, Предыбайлова:
   - Иди-ка ты домой. Ишь как вымотался – с лица прямо спал. А мы тут с гостем твоим до утра покоротаем.
   - Покоротаем, - согласился Лагутин.
А председатель станичного Совета охотно закивал, засуетился и мигом исчез из своего кабинета.
   - Есть хочешь? – спросил Богатырёв.
Лагутин покачал головой, отрицая, а потом жестом показал, что не против опохмелиться.
   - Припоздал ты. Чуть пораньше – Игнатку бы заслали, а теперь терпи: я тебе не посыльной, да и ты не гостем у меня. Как скрутить себя дал, Семён?
   - Хмельным взяли, сволочи.
   - Хуже нет, когда свои продают.
Помолчали. За открытым окном сгустились сумерки, посыпал дождь, шелестя листвой. Богатырёв в сердцах сплюнул:
   - Откосились!
   - Дождь с ночи – надолго, - подтвердил Лагутин. – Окладной. Однако хорош для сна: убаюкивает.
   - Ну, давай ложиться, - согласился Константин и потушил керосиновую лампу.
Расположились на лавках у противоположных стен. Слышен был перестук дождя, ветка сирени скреблась о ставню, мыши под полом затеяли возню. Вот и все звуки. Потом по комнате растеклись глубокое дыхание и тихие посвисты.
   Константину снились молодая Наталья, берег пруда, заросшего ряской. Она в прозрачной ночной рубахе манила желанным телом, звала жестом за собою в воду. Константин шагнул и разом провалился в чёрный омут, накрывший его с головой холодной водой, дно пропало из-под ног. Он попытался всплыть, но голову сдавили железные тиски, к ногам будто жернова подвесили, и перехватило дыхание. На грудь навалилась непомерная тяжесть, воздуху в ней становилось всё меньше и меньше. Константин закричал, рискуя захлебнуться, и …очнулся. Чьи-то сильные руки сдавили ему горло, сверху навалилось тяжёлое тело, лицо обдавало горячим дыханием. Богатырёв перехватил запястья, пытаясь разжать удушающую хватку, напрягся, и ещё. Противник застонал – сила ломала силу. Хватка на горле ослабла. Константину удалось вздохнуть, и он почуял смрад перегара. В то же мгновение Богатырёв саданул противника коленом в бок и замешкавшегося – обеими ногами в грудь.
   Отдышавшись, Константин зажёг лампу, присел за столом, скручивая цигарку.
Лагутин, сидя на полу, мотал головой, сплёвывал на пол и бороду сгустки крови из прокушенной губы.
   Силён ты, Богатырёнок, ногами драться, - ворчал он, ощупывая грудь и зачем-то спину.
Константин наконец унял дрожь в руках и прикурил.
   - Как был ты жиганом, Лагутин, так и подохнешь, - зло сказал он и сплюнул в сторону атамана. Потом, будто пожалев, смягчил тон. – Ты, Семён, на что надеешься? Куда бежать-то собрался?
   - Да ни на что. Просто зло взяло: сопишь ты весь такой правильный, безмятежный, наверное, бабу во сне тискаешь, будто страх насовсем потерял.
   - Я, Семён, счастье своё в боях заслужил и страх там же оставил.
   - Конечно, конечно. И когда братуху своего, как капусту…
Константин промолчал, помрачнев. Взгляд его остекленел. Лагутин наконец поднялся, прошёл неверным шагом к столу, взял Богатырёвский кисет, свернул цигарку, закурил, прервал затянувшееся молчание:
   - Почему так получается: кому молоко с пенкой, кому – дыба и стенка?
   - Ну, покайся, - усмехнулся Константин. – Расскажи о своей сиротской доли. Глядишь, в чека и посочувствуют.
И будто снежный ком толкнул с горы: разговорился Лагутин, изливая наболевшее, разгорячился, торопясь облегчить душу, будто в последний раз видел перед собой понимающего человека.
   За тем и ночь прошла. Дождь за окном иссяк. Утро подступило хмурое, но с солнечными проблесками.
   Когда по улице прогнали стадо, на крыльце раздался дробный стук каблуков. Вошла Наталья Богатырёва, по-прежнему крепкая и живая, смуглолицая от загара. Подозрительно осмотрела мужа, незнакомца, стол и все углы помещения. Не найдя предосудительного, всё же не сдержала приготовленные упрёки:
   - Прохлаждаешься? Отец уж Карька запряг, на покос сбирается, а он прохлаждается. Старый кряхтит, а едет, потому что надо. Ему надо, а тебе ни чё ни надо. Так всю жизнь шашкой бы махал да махоркой дымил. У, анафемы, стыда у вас нет!
Наталья ушла, хлопнув дверью.
   - Вот бабы! - Константин не знал, как оправдаться за жену. – А ведь верно – на покос надо ехать. Припозднились мы: трава перестояла, да и дождик кончился.
   Пришёл заспанный Предыбайлов и своей унылой физиономией подстегнул решимость Богатырёва:
   - Ты, как хочешь, Игнат, а мне на покос надо ехать. Не брошу ж я старика.
   - Да ты что! – председатель даже лицом побелел от мысли остаться наедине с Лагутиным. – Ты ж вызвался помочь. Не сгорит твой покос.
   - Ни кому я в помощники не назывался, - отмахнулся Константин. – А покос-то как раз и сгорит. Тут день упустишь – год голодным будешь. Да и отца ты моего знаешь – упрямый старик: что задумал – умрёт, но сделает. Вообщем, пошёл я, бывай.
   - Константин Алексеевич, - взмолился Предыбайлов. – Не губи, родной. В чеку его надо, в Троицк везть. А я-то как - убьеть по дороге. Ты вот что, забирай его с собой: сам ведь развязал…
   - С собой, говоришь? – Богатырёв оглянулся от дверей, смерил взглядом атамана, - Косить не разучился?
Лагутин покривился. После ночной исповеди к нему пришли: на душу – умиротворённость, на лицо – отрешённость.
   - Пошли, говорю, со мной, - сказал Богатырёв Лагутину. – Чека ещё подождёт.
   Ближе к полудню ветерок разогнал облака, солнце поднялось высоко, и под его лучами запарили окрестности. Старший Богатырёв, Алексей Григорьевич, правил лошадью и помалкивал. Константин с Лагутиным вели неспешный разговор.
   - Спроси любого из нас – за что дрались? – и оба скажем: заступались за обиженных, поднимали униженных, наказывали злодеев.
   - Тебя послушать, - отмахнулся Константин, - так все бандиты станут заступниками. А то, что мы землю у богачей отобрали – плохо что ли?
   - Будто ты до революции безземельным был, - усмехнулся Семён.
   - Не обо мне речь, о народе.
   - Дак ведь и я народ: отец – пахарь, мать – пряха.
   - Бесконечная у вас получается песня, - не выдержав, хмыкнул Алексей Григорьевич. – А я вот думаю, когда один слепец ведёт другого, оба в яму угодят.
Отцу Константин возражать не решился. А атаман сказал:
   - Я, по крайней мере, присяги Отечеству и царю-батюшке не порушил…
   К широкому лугу, заросшему густой травой и пёстрыми цветами, подступал с одной стороны берёзовый лесок. Здесь и решили разбить табор. Дед Алексей распряг лошадь, пустил её в вольную траву и занялся жердями для шалаша. Константин с Лагутиным выкосили на опушке кружок, сгребли пахучую траву и достроили жилище. Пообедав, легли отдыхать – косари в шалаше, а кашевар дед Алексей под телегою.
   Проспав добрых три часа, Лагутин проснулся бодрым и свежим, даже боль в груди от ночной потасовки прошла.
   - Я всегда говорил, - крикнул он, выползая из шалаша, - что ни горесть, ни радость не бывают слишком продолжительными. Если горесть слишком затянулась, значит радость где-то совсем рядом.
Богатырёвы курили подле телеги. Константин промолчал, настраиваясь на тяжёлую работу. Старик закивал, соглашаясь.
   - Трава прямо стоит, - сказал Константин, - крутиться не придётся. Наладим прогоны из конца в конец и пойдём один за другим. Ты уж, отец, не суйся – пятки подрежем.
   - Какой из меня косарь, - согласился Алексей Григорьевич.
   -  Когда на ужин-то приходить?
   - А как заря на небе засмеётся.
   Вскоре окрестность заполнилась звоном отточенных литовок и вздохами падающей травы. От табора потянул ленивый дымок и запах горящего сала. День незаметно убрался за горизонт. Темнота сгустилась. Усталые косари, сидели у костра, дымили махоркой, разгоняя комаров. Распитая на троих бутылка самогона развязала Лагутину язык. Он ораторствовал, удивляясь в душе самому себе:
   - Всё на земле совершает свой круг: за весною идёт лето, за осенью – зима. Время идёт себе да идёт, вращаясь, как колесо, а человеческая жизнь неудержимо мчится к своему концу. Меня в чека расстреляют, ты может дома помрешь. А ведь помрешь, Богатырёнок, - никто вечно не живёт. И что останется?
   - У меня – дети, - сказал Константин, хлопнув на лбу комара, - у тебя – дурная слава.
   - Почему дурная? – обиделся Лагутин.
   - Потому что бандит ты, и кровь безвинная на твоих руках.
   - А так ли она безвинна? – спросил Лагутин после продолжительного молчания. – Ты подожди, немного времени пройдёт, и, может статься, теперешних героев врагами назовут.  И наши имена припомнят без проклятий.
   - Время выведет на свет все тайны, - подсказал концовку разговора дед Алексей.
   Новый день начался с щебетания птиц, приветствовавших песнями красавицу-зарю, которая появилась на востоке, сияя красками во всю ширь безоблачного неба, и стряхивала на травы сверкающие капли.
   - Господи! Красотища-то какая! – Лагутин выбрался из шалаша и с хрустом в плечах потянулся. – Спасибо, друг, что напоследок подарил мне такое счастье.
Константин не хотел быть другом разбойника и открыл было рот, заявить об этом, но обернувшись к Семёну, промолчал, немало удивлённый. Разбойный атаман, став на колени в росную траву, истово молился восходящему солнцу. Под крестным знамением длинная борода заворачивалась к самому лбу.
   - Кто грешит и исправляется, тот с Богом примиряется, - оценил картину старший Богатырёв.
   - Прежде всего, - наставительно сказал Лагутин, поднимаясь с колен, - надо бояться суда Божьего, ибо в нём заключается вся мудрость земная.
   - Тебе кстати бы пришлась поповская ряса, - сказал Константин тронув пальцем висок.
   - Молодой ещё, - кивнул Лагутин деду Алексею, - глупый…
   …Роса отошла, и косить стало труднее. Лагутин бросил на рядок литовку, отёр ладонью пот и заявил, что не плохо бы перекурить.
   - Прогон закончим и на табор, - сказал Константин, но тоже бросил косу и подошёл с кисетом, угощая. Он чувствовал, как выматывается Семён, стараясь не отстать, но с каждым часом атаман слабел всё заметнее, и Богатырёв, жалея, сдерживал прыть свою раззудевшуюся. – Ты, Петь, сильно-то не напрягайся: знаешь ведь - любому каблуки подрежу. Ты коси своей силой, а я своей – так мы больше свалим.
Константин и не заметил, что назвал Лагутина братовым именем, а Семён подметил, и тёплая волна благодарности нежной рукой коснулась сердца, мурашками пробежала по спине, омыла целебным бальзамом изболевшуюся душу. Украдкой смахнул нечаянную слезу, вытащил из Константиновых кудрей запутавшегося шершня и, прикуривая, с братской любовью похлопал по крутому плечу….
   В станицах не принято потешаться над поверженным врагом, и потому провожали молча. Игнат Предыбайлов впряг своего коня, Константин Богатырёв уселся в ходок, Семён Лагутин примостился на облучке с вожжами в руках. Роль бывшему атаману досталась не из почётных. Но Семён в последние дни менее всего обращал внимание на земную суету, Его истовая набожность удивила даже деда Алексея. «Святой человек», - перекрестил он готовый тронуться ходок. Подошла Наталья:
   - Скоро ль вернёшься? К вечеру-то ждать?
   - Как знать? – пожал плечами Константин.
Путь до Троицка не близкий.  


                                                                                           А. Агарков.  8-922-709-15-82
                                                                                                      п. Увельский 2006г.

Код для вставки анонса в Ваш блог

Точка Зрения - Lito.Ru
Анатолий Агарков
: Два атамана. Рассказ.
Рассказ «Два атамана» - попытка автора рассказать нам еще раз о гражданской войне и том, что она несет любому народу.
01.06.07
<table border=0 cellpadding=3 width=300><tr><td width=100 valign=top></td><td valign=top><b><big><font color=red>Точка Зрения</font> - Lito.Ru</big><br><a href=http://www.lito1.ru/avtor/santehlit>Анатолий Агарков</a></b>: <a href=http://www.lito1.ru/text/56418>Два атамана</a>. Рассказ.<br> <font color=gray>Рассказ «Два атамана» - попытка автора рассказать нам еще раз о гражданской войне и том, что она несет любому народу.<br><small>01.06.07</small></font></td></tr></table>



hp"); ?>