h Точка . Зрения - Lito.ru. Елизавета Яровая: Грустная песнь о неразвитой инфраструктуре (Цикл стихотворений).. Поэты, писатели, современная литература
О проекте | Правила | Help | Редакция | Авторы | Тексты


сделать стартовой | в закладки









Елизавета Яровая: Грустная песнь о неразвитой инфраструктуре.

Цикл длинный и неровный, но такой цельный, что у меня рука не поднялась урезать его. Особенно хороши, на мой взгляд, стихотворения первой половины и, практически роман в стихах, «Господи, вот бы мне в эпики…».
Эхом аукается из чащи памяти Мандельштам: «Я скажу тебе с последней / Прямотой…», и, хочется замереть, вслушиваясь в тишину, в слабый шелест звездочек между стихотворениями.

Просит тишины у богов в молитве
Тот, кого в пути захватила буря,
Тучей скрыв над ним и луну, и звезды.
В море Эгейском.

Просит тишины среди войн фракиец,
Просят тишины молодцы-мидийцы,
Но покоя, Гросф, не купить за пурпур,
Геммы иль злато.
(Гораций, Книга II Ода 16, перевод А. П. Семенова-Тян-Шанского).

[b]Каждое следующее стихотворение, приходит волной, накрывает, скрывая предшественницу. И только потом, отойдя в сторонку, покурив, понимаешь, что некоторые стихотворения крепко запомнились, а другие улетели бесследно. Думаю, у многих читателей найдется «свое» стихотворение из этого цикла, а может, и нет. Но тишину, колеблемую ритмами бывших и будущих стихов, вы точно услышите, если захотите.[/b]

Редактор литературного журнала «Точка Зрения», 
Владимир Жбанков

Елизавета Яровая

Грустная песнь о неразвитой инфраструктуре

Закончится осень и снова начнётся осень.
Хлеба обратятся снопами ржаных колосьев.
Пылинки, паучьи лапки, собачьи блохи.

Бежать бы к чертям, но, покуда дороги плохи, --
Сиди-ка, девица, в светёлке, своей деревне,
Играй с деревенским быдлом в любовь и ревность.

Рекой тебе будет канава, столицей -- Тула,
И страсть неземная -- соседский мужик сутулый.
Что бездна -- в бочонке, что космос -- в стакане чая.
.. И жить бесконечно, друг в друге души не чая.

***

Другие девочки

Говорили – плачь, как другие девочки, пой как другие девочки – тоненьким голосочком, русалочкой на дубу. Дружи, как другие девочки, дрожи,как другие девочки – и умрёшь, как другие девочки – прикусив губу. Будь, говорили, слабенькой, будь, говорили,сладенькой, будь, говорили, нежною – хитростью всё бери. Будь, говорили, лёгонькой, будь, говорили, мяконькой, будь, говорили шёлковой, бархатной изнутри.

Где ж они, эти девочки, эти демоны в рюшечках, боги в розовых бантиках, шёлковых лепестках? Прячутся, что ли, девочки, плюшевые игрушечки, ящерками в пустынях сахарного песка?

Да вот же они, эти девочки – якшаются, с кем ни попадя – с любым, кто сколь-нибудь опытен, (но первыми не звонят!) Язвительны эти девочкии -- ранят острыми шпильками, но любят – мечтать, сюсюкаться, котёночков и свинят.

***

Им смешны лады, которые мы берём,
и усердие, с которым мы ноты тянем.
Они пахнут мандарином и имбирём,
эти девочки с ухоженными ногтями.

Эти девочки лягаются и орут,
эти девочки наращивают свой панцирь,
и со временем сквозь липовую кору –
не пробиться к ним и не проколупаться.

Зло и мастерски они причиняют боль,
нападая на таких же борзых, кусачих –
эти девочки с изломанною судьбой,
эти воины за право носить Версаче.

Их трофеи прибегают, как псы, лакать,
как лекарство, как панацею от лютой скверны –
наши души, полные мёда и молока,
бескорыстные, присягающие на верность.

Эти девочки в один из похожих дней –
Оглянутся вдруг и поймут, что – гнезда не свили.
Эти девочки всё красивее и бедней.
Право, пусть бы лучше уродливей, но счастливей.

***

Господи, вот бы мне в эпики – в руки меч, в башню меня, под замок, под матрас – горошин. Вряд ли, наверное, игры бы стоили свеч, не будь благоверный супруг мой таким хорошим. Признайся мне, ты ведь, Боже, его творил пообразнее, поподобнее многих прочих; мне кажется, он унаследовал руки твои, и волосы унаследовал. Даже очень.

А мне бы изящества, плавности бы (и праща, наверное, тоже бы вовсе не помешала…) Хотя, научи меня, Господи, лучше – прощать (Да, это когда – не казнить за любую шалость).

Пряма ли дорога из вечной незыблемой тьмы к Тебе, или – длинная лестница в рай витая? Я здесь, я молюсь Тебе через глаза и умы всех тех, кто хотя бы однажды меня читает – таких же заблудших Твоих поросят, как и я; и дай мне, Боже, всегда созерцать в них лик Твой, а не адские полчища чёрного воронья.

Прости меня, я не учу наизусть молитвы.
Да что там! – с моим благоверным, с моим царём мы даже не венчаны – мирно живём во блуде; священник пугает, что, ежели вдруг помрём, то Царствия нам Небесного, мол, не будет. Но мы ведь едины! – попробуй-ка там разыщи в едином котле, кто венчан, а кто – не венчан, и я никогда не желаю сторонних мужчин, как он, говорит, не желает сторонних женщин.

Душа нараспашку, над шапкой – щербатый нимб, – такой он, мой дивный, мой светлый, – за мной, гриппозной, придёт; или я, не дождавшись, скользну за ним: мне, право, без разницы – лишь бы не слишком поздно. Вдвоём, вне подлунных условностей и широт, мы вылупимся птенцами и станем – где-то в раю, как Адам и Ева наоборот – глядеть друг на друга, не зная, что мы – одеты.

***

Оберег

Если вдруг случится, что злая смерть
Украдёт, что куколку на тесьме, --
Побреду за ней по сырой тропе,
Взяв на память лишь в волосах репей.

Не кручинься, светлый мой, не грусти:
Я шепну тебе, как меня найти.
Ненадолго станется волком выть --
Я следы оставлю среди травы.

За неделю смерть исказит мой глас,
Поволокой скроет прозрачность глаз,
Растворит печаль, раскрошит скелет,
Обратит былинкой на сотни лет.

На девятый день по следам ступай:
На чужой тропе будет боль тупа,
А на нужной -- острая, как слюда.
Как почуешь -- значит, тебе туда.

У большого каменного моста
Подбери меня, да себе оставь --
Оберегом, камушком на груди,
Незабудкой в гуще твоих седин.

И живи -- с живыми. Пускай они
Робко спросят: "Что это ты хранишь?" --
Ты ответь, небрежно меня держа:
"Безделушка. Любящая душа".

***

Immortele Augustine

Там, где я беру перо,
ты становишься бессмертным,
и под тяжестью конверта
прогибается bureau.

Кто бы мог подумать, что
он окажется тяжёлым --
лист, исчирканный, изжёванный,
подёрнутый мечтой.

Расползаясь на листе,
стайки литер васильковых,
будто крылья насекомых,
начинают шелестеть:

Здравствуй, милый Августин!
Нынче ты меня моложе.
Нам с тобой грустить негоже,
непростительно -- грустить.

В тайном зале взаперти
я храню твои портреты
за стеклянными глазами.

Часто видится, что это
я -- смотрю с твоих портретов,
а напротив молча замер
immortele Augustine.

***

Буриданова ослица
Восстать намного проще мне и
сбежать за Анды-Пиренеи,
чем примириться с расстояньем
твоей протянутой руки.
Я не хочу остаться дрянью,
еврейкой с чёрными кудрями.
но пряди, локоны, темнеют
и завиваются в круги.

Вот видишь, мне уже не двадцать:
воспринимай меня как данность.
Как, право, дёшево – продаться
за пропитание и кров,
и в доме собственном скитаться,
века в разлуке жить с любимым
и черноплодною рябиной
сгущать разбавленную кровь.

Воспринимай меня как данность.
Как буриданова ослица,
могу спастись, лишь сделав выбор:
прощай, безумный предок Ной!
Я обернусь холодной рыбой
в бездонных водах Иордана
и сгину, дабы возродиться
Великорусскою княжной.

***

Как только Цербер стиснет зубы,
Харон, вздохнув, вернёт медяк,
глядишь -- зима пойдёт на убыль,
моё сиротство бередя,

и ты взойдёшь на снег лежалый
с холодной горсточкой олив,
сказав, что просто уезжала
проведать Баренцев залив,
и очень рада мне присниться,
из мрака выйти по следам.

Растаял иней на ресницах,
как хрупкий вереск, как слюда,
но тяжек камень на могиле,
пленивший вешнюю траву...

Жаль, я пишу не как Вергилий,
по крайней мере, наяву.

Проснусь – и выветрится опий
с названьем "молодость слепа".
Отправлюсь стричь седые хлопья,
да над лесами рассыпать.

***

Покинуть Назарет

Под тяжестью ресниц смиренно-длинных,
Марии снилось, будто б на осле
не убежать из Иерусалима.
Под сердцем расцветал кровавый след
пурпурной пряжей храмовой завесы.
Когда ребёнок отнят от груди,
всё присное преобратилось пресным.
Она молилась: «Господи, приди!»

Не свыше (но откуда же, откуда?)
видения текли сплошным дождём.
«Младенец под названием Иуда
опасен, пусть ещё и не рождён».

Порою вид Голгофы, осаждённой
войсками, снился погружённым в шквал.
И просыпалась – день ещё подёнок
на волю выпускать не успевал.

А время шло вперёд, и на заре
Господь велел покинуть Назарет.
В рассветном сине-сером небосводе
архангелы вставали на посты,
несли дежурство с райской высоты.
Следили: где помазанник Господень?

В момент, когда встречались их глаза,
она хотела повернуть назад,
остаться до скончанья в Галилее,--
"Прости меня, Всевидящий,"--сказать,
шершавый плат старухи повязать
и сына нераспятого лелеять.

Код для вставки анонса в Ваш блог

Точка Зрения - Lito.Ru
Елизавета Яровая
: Грустная песнь о неразвитой инфраструктуре. Цикл стихотворений.

23.04.07

Fatal error: Uncaught Error: Call to undefined function ereg_replace() in /home/users/j/j712673/domains/lito1.ru/fucktions.php:275 Stack trace: #0 /home/users/j/j712673/domains/lito1.ru/read.php(115): Show_html('\r\n<table border...') #1 {main} thrown in /home/users/j/j712673/domains/lito1.ru/fucktions.php on line 275